– Я пью только чистое белое, – ответил Кадыков, забирая в руку бутылку. – Что, Настя, еще хочешь?
– А ты петь меня не заставишь? – осклабилась Настя, раскрывая свой щербатый рот.
– А спела бы.
– Ой, не греши! Ну тебя к богу за пазуху. – Она кокетливо махнула рукой и рассмеялась.
– Ты, Настя, вот что мне скажи: ночью накануне Покрова ребята на улице шибко гуляли?
– Да ну их к лешему, – ответил Степан. – До полуночи спать не давали.
– А выстрелы вы не слыхали? Говорят, стреляли в больничном саду?
– Ен далеко, аж за горой. Вон игде, – сказал Степан.
– Далеко, это верно. Но если люди бдительность проявляют… Не спят. То услышать можно. А? Как ты думаешь, Настя? – Кадыков покрутил бутылку и стал наливать Насте вино.
– Да слыхала я эти выстрелы, – сказала Настя, глядя на вино.
– Молодец! И я, пожалуй, выпью за твое здоровье. – Кадыков плеснул и себе в стакан. – Ваше здоровье! – И выпил вместе с хозяевами. – Н-да, дела… – Кадыков покачал головой и спросил: – Говорят, в мешках таскали яблоки?
– Врут, – отрезала Настя. – В кадках увезли. На двух подводах.
– Да что вы говорите! – сделал удивленное лицо Кадыков. – И вы сами видели?
Настя только высокомерно усмехнулась:
– Я все вижу.
– Н-да… молодец… Просто молодец. – И снова налил ей вина. – Настя, яблоки-то кооперативные. Общественное добро! Ведь это ж, можно сказать, и нас с вами обокрали.
– Не говори! – подхватил плаксиво Степан. – Всюю жизнь над нами издеваются. Грабют! То дрова растащат, раскидают, то окна соломой завалют. С крыши натеребят. С моей крыши. А с первесны портки сташшили да в трубу мне ж и затолкали. Вот чего они делают.
– И яблоки – их дело?
– А то чье же. Да вон пусть Настя скажет. – Степан махнул рукой и сделал обиженное выражение.
– А ты нас не выдашь? О, мотри! Тады они нас подожгут, ей-богу правда.
– Не выдам, Настя. Я ж лицо официальное. Хочешь, расписку напишу? – Кадыков полез в карман за блокнотом.
– Да мы верим, верим, – остановила его Настя и шепотом заговорила: – Ребята все это озоруют. Я все видела. Стащили они одну телегу у соседа нашего Климачева, на проулке стояла, вторую у Максима Селькина. Смеются. Пущай, говорят, он яблоки караулит, а мы в его же телеге их увезем. А лошадей с выгона пригнали. Яблоки отвезли к Козявке. Там у них посиделки устраиваются. Вот тебе, истинный бог, правда, – Настя перекрестилась.
– Ну спасибо, Настя, спасибо! – Кадыков вылил им остаток вина.
– Только ты мотри, не выдавай.
– Ну что вы. Могила!
Козявка жила под горой, у самого оврага, промытого речкой Пасмуркой. Кадыков зашел от оврага к большому амбару, покрытому тесом. Здесь на травянистой лужайке, полузасыпанные снежком, четко виднелись узкие вмятины, недавно оставленные колесами тяжело груженных подвод. Дальше к дороге следы колес остались вдавленными в податливую когда-то, а теперь замерзшую грязь. Ясно как пить дать, сюда привезли яблоки, подумал Кадыков, сворачивая к дому.
От окна запоздало метнулась в избяной полумрак Козявкина голова, покрытая клетчатой шалью. «Подглядываешь, плутовка. Чуешь, что дело ткном[11] пахнет», – подумал Кадыков и застучал в дверь.
– Кто там? – с притворным испугом спросили из сеней.
– Открывайте! Милиция.
Дверь моментально открылась, и маленькая щуплая бабенка, с лучезарным от множества морщинок лицом, с приклеенным посреди его, точно пуговкой, носом, выросла на пороге. – Тебе чего? Ай опять насчет самогонки? Дак я эта, шинок не держу. – Ни тени испуга на лице, одно хитренькое лисье выжидание и настороженная улыбочка.
– Чего ж ты дорогу загородила, Мария Ивановна? Чай, не на пороге нам стоять и разговаривать.
– Дак милости просим. Проходите в избу! – А сама не сводит с Кадыкова настороженных глаз.
В избе было чисто прибрано, на стенах над фотокарточками висели расшитые рушники, и в переднем углу над божницей тоже рушники – красные петухи да крестики на широком белом полотне.
– Гуляют у вас, говорят? Посиделки собираются?
– Гуляют! Дело молодое. Смолоду и погулять не грех.
– А не случалось такое, что за гуляньем-то закон нарушался?
– Э-э, батюшка мой! Нешто за ними углядишь? Их вон сколь собирается. Иной раз и до тридцати, и до сорока человек.
– И то правда, за всеми не углядишь. А что у вас в ночь на Покров творилось?
