Искать у колдуна стремятся указанья! (Дону Рикардо.) Иди. Моих врагов сейчас назначен сбор. Да, ключ от склепа где? Дон Рикардо (передавая ключ королю) Подумайте, сеньор, О графе Лимбургском, начальнике охраны. Он дал мне этот ключ, он ваш сторонник рьяный. Дон Карлос (отпуская его) Иди же, сделай все, что сказано. Дон Рикардо (кланяясь) Всегда Готов я вам служить. Дон Карлос Три раза выстрел? Да? Дон Рикардо кланяется и уходит. Дон Карлос, оставшись один, погружается в глубокую задумчивость. Руки его скрещены на груди, голова опущена; затем он выпрямляется и подходит к гробнице.
Дон Карлос, один.
Дон Карлос Прости, великий Карл! Средь сводов одиноких Есть место лишь для слов суровых и высоких. С негодованием ты б слушал над собой Докучных наших фраз честолюбивый строй. Великий Карл, ты здесь! Как мрачная гробница, Величием твоим полна, не разлетится? Ты в самом деле здесь, привыкший созидать! О, как ты можешь здесь во весь свой рост лежать? Какое зрелище — Европа, что тобою Оставлена такой могучей и большою! Она — как здание, где наверху стоят Лишь два избранника, царей поправших ряд. Все страны, герцогства, все царства, маркизаты Идут из рода в род и по наследству взяты. Народ же цезаря творит и папу сам, А случай к случаю ведет их по векам. Вот равновесие, вот что порядком стало. Плащ избирателя и пурпур кардинала, Священный сей синклит, причина всех тревог, — Лишь видимость одна, а миром правит бог. В потребности времен рождается идея: Она растет, живет, все строя, всем владея, Вот — человек она, сердца к себе влечет, И в страхе короли ей зажимают рот; Вот — входит в их конклав, сенат или собранье, И видят короли — не знавшая признанья, Она царит уже, она растет во мгле С державою в руке, с тиарой на челе. Да, цезарь с папой — всё. Да, всё, что есть на свете, — Иль в них, иль через них. И в полном тайны свете Стоят они; и бог, по милости своей, Обрек их пиршеству народы и царей, За стол их усадил под полным грома небом, Чтоб целый мир служить им мог насущным хлебом. Вдвоем сидят они; в их власти шар земной, Они порядок в нем блюдут своей косой. Всё — им. И короли в дверях, полны смущенья, Вдыхают запах блюд, глядят на угощенья И, зависти полны к тому, что видят тут, Чтоб лучше разглядеть, на цыпочки встают. Под ними мир лежит, как лестница крутая. Один царит, рубя, другой — лишь разрушая. Власть — первый, истина — второй. И заключен Смысл жизни только в них. Они — себе закон. Когда идут — равны, едины в мире целом, Один весь в пурпуре, другой в покрове белом. Так цезарь с папою — две части божества. Со страхом шар земной приемлет их права. Быть императором! Как близко чую власть я! А вдруг не суждено мне стать им? О несчастье! Да, как он счастлив был, здесь спящий человек! И как он был велик — в прекрасный давний век! Власть императора и папы нерушима. Они превыше всех. Живут в них оба Рима[440]. Таинственный союз их вяжет меж собой; Они слепили мир и стали в нем душой. Народы и царей расплавив, как в горниле,
