каждогодно давать пенсию в тысячу двести франков.
Наш государь послал крест святого Георгия храбрейшему из французских солдат.
В тот же день, по приказанию Наполеона, батальон его гвардейцев давал обед батальону Преображенского полка. Сервировка была почти вся серебряная, и подле каждого нашего гвардейца сидел гвардеец Наполеона, радушно угощая русского. Наши молодцы- преображенцы ни слова не понимали по-французски и тихонько посмеивались, когда французы принимались заговаривать с ними на своём природном языке.
Спустя два дня после заключения мира с Наполеоном состоялся также мир с королём прусским.
Главные статьи договора заключались в следующем: Пруссия лишилась более четырёх миллионов жителей, платила Наполеону с лишком пятьсот миллионов франков контрибуции, до взноса коих предоставляла французским гарнизонам занимать Кюстрин, Штеттин и Глогау, и обязывалась не содержать более сорока тысяч войска.
Тяжкий мир для Пруссии, однако, сохранил её существование, дарованное ей Наполеоном только по настоянию императора Александра.
В четвёртой статье Тильзитского договора по этому поводу сказано следующее:
«Император Наполеон из уважения к императору Всероссийскому и во изъявление искреннего своего желания соединить обе нации узами доверенности и непоколебимой дружбой соглашается возвратить королю прусскому, союзнику его величества императора Всероссийского, все те завоёванные страны, города и земли, кои ниже сего означены».
Итак, Пруссия спасена только благодаря Александру Благословенному, который «не допустил в Тильзите уничтожения Пруссии».[75]
Что бы было в то время с несчастной Пруссией, если бы за неё не вступился император Александр?
Исключительно ему одному обязана Пруссия своею независимостью, хоть условия мира и тяжелы были; но всё-таки прусское королевство оставлено, Наполеону не пришлось окончательно его уничтожить.
ГЛАВА VII
Мир объявлен, и наше войско стало быстро готовиться к выступлению на родину.
Пётр Петрович, произведённый в полковники, тоже готовился ехать в Петербург. За несколько дней до выступления он был чем-то взволнован. Быстрыми шагами расхаживал он по своей комнате, останавливался, поправлял мундир и опять принимался маршировать.
– Эй, Щетина! – громко крикнул Пётр Петрович.
– Тут, ваше высокородие! – откликнулся денщик, входя в комнату.
Но Зарницкий забыл, зачем звал денщика, и не обратил на него внимания.
– Ты что здесь торчишь? – крикнул он на Щетину.
– Вы звали, ваше высокородие!
– Врёшь, старый чурбан!
– Звать изволили, ваше высокородие!
– Врёшь, говорят тебе! Зачем ты мне? Зачем? – наступал на денщика Пётр Петрович.
– Не могу знать, ваше высокородие! – тараща глаза на полковника, робко ответил Щетина.
– Ну, вон пошёл!
– Слушаю, ваше высокородие!
«Надо объясниться, думать нечего! Была не была, объяснюсь… Ведь какой характер: смерти не боюсь – на носу висла – и не боялся; а с женщиной объясниться робею. Фу, глупо! Жаль, Гарина нет; с ним бы посоветовался!..»
Едва мир был объявлен, как князь Сергий Владимирович Гарин поспешил взять продолжительный отпуск и поехал в Австрию на ферму Карла Гофмана.
– Ваше высокородие! Их благородие пришли, – поспешно доложить полковнику денщик.
– Надежда Андреевна? – обрадовался тот.
– Она самая, дожидается.
– Проси, скорей проси! – засуетился Пётр Петрович.
– Слушаю!
– Можно войти, господин полковник? – проговорила Дурова, останавливаясь в дверях.
– Что это за официальный тон? Входите, рад, душевно рад.
– Я пришла с вами проститься, Пётр Петрович: я завтра еду.
– Слышал-с… Едете? Куда?
– Поеду к отцу погостить, а потом в Мариупольский полк.
– Вы окончательно решили ехать?
