лишённый свободы. Молодой человек сидел уже на гауптвахте дня три. За всё это время его ещё один раз вызвали в канцелярию губернатора, где с него снова сняли допрос; его поставили на очную ставку с Петрухой и Кузьмой; этих оборванцев всё ещё держали в остроге.
В этот раз допрос производил не губернатор, а его чиновник «по особо важным делам».
– Знаете ли вы этих молодцов? – показывая Николаю на Петруху и Кузьму, спросил у него чиновник.
– Знаю, – тихо ответил молодой человек; он не стал запираться, потому что запирательство ни к чему бы не привело.
– Вы подкупили их сделать нападение в лесу на дочь князя Владимира Ивановича Гарина?
– Да.
– С какою целью вы это сделали?
– Для вас это всё равно, – с неудовольствием ответил Цыганов.
– Для меня всё равно, это правда, но для суда не всё равно. И вы обязаны сказать.
– Больше я вам ничего не скажу.
– Что же, не говорите. Для вас же хуже. – Чиновник наклонился и стал что-то писать; потом повернулся к Петрухе и Кузьме и спросил их, показывая на Николая: – Вы его знаете?
– Пора не знать, – приятели, – сострил Кузька, ухмыляясь и почёсывая затылок.
– Дрянь человек он: рядился за плату, а рассчитал по другой, – не скрывая своей злобы, проговорил Петруха.
– Он подрядил вас напасть в лесу на княжну? – спросил чиновник.
– Знамо, он, кому другому; рядил, мол, за сто рублей, а не заплатил и пяти десятков, сквалыга, – не переставал ругаться рыжий Петруха.
– Ну, не ругайся, разбойник, здесь присутствие, – крикнул на него чиновник.
Петруха смолк и насупился.
Чиновник опять стал писать какую-то бумагу; писал он долго, потом обмакнул большое гусиное перо в чернильницу, дал подписаться Цыганову; тот машинально подписался; его опять увели на гауптвахту.
Измученный и нравственно, и физически, Николай Цыганов хотел немного хоть успокоиться; он лёг на скамью и старался заснуть; но сон-благодетель его бежал. Молодой человек был в страшном отчаянии: он не столько боялся суда, сколько предстоящего ему позора, срама, – боялся он и за себя, и за свою бедную мать.
«Как убийцу, как грабителя, повезут меня на площадь на позорной колеснице. Да нет, нет, старый князь не допустит до этого, ведь я его сын; и князь Сергей вступится за меня. Пусть лишат дворянства, пусть снимут крест, данный мне за храбрость. Пусть всего лишают и сошлют в Сибирь, только бы не везли меня на позорной колеснице. Я не переживу такого позора. Лучше смерть», – так думал Николай Цыганов. Наконец он заснул. Скрип двери и громкий говор заставил его проснуться, и когда он открыл глаза, то увидал, что перед ним стоят его мать и князь Владимир Иванович; молодой человек не верил своим глазам. Он думал, что видит сон.
– Николюшка, голубчик! – обрадовалась Марья.
– Матушка, неужели это ты?
– Я, родной, я…
– Как же ты очутилась здесь?
– Приехала, стосковалась я по тебе, сынок, крепко стосковалась… – Марья кинулась обнимать своего сына.
Старый князь молча смотрел на эту сцену.
– И вы, князь, вы тоже приехали?
– Да, Николай, я приехал, чтобы освободить тебя.
– Спасибо, ваше сиятельство!
– Ты знаешь, Николай, кто я тебе? – тихо спросил у Цыганова князь.
– Знаю, ваше сиятельство, – так же тихо ответил молодой человек.
– Зови меня отцом.
– Как! Мне звать вас отцом? – обрадовался Николай.
– Ты мой сын.
– Господи, Господи! У меня есть отец, мать! О, я так счастлив! – Молодой человек плакал слезами радости; он обнимал и князя и свою мать.
Князь Владимир Иванович сам был тронут, он не сопротивлялся ласкам сына и сам крепко его обнимал.
Князю не составило больших трудов освободить из заключения сына. Губернатор, по его
