– Зачем? – весь вспыхнув, ответил тот.
– Как зачем? Надо осмотреть рану: я сейчас пошлю за фельдшером.
– Не надо, Пётр Петрович, это не рана, а скорее царапина.
– Однако кровь всё идёт.
– Перестанет. Я пойду на перевязочный пункт, там мне и забинтуют.
– До перевязочного пункта не близко. Я сам перевяжу рану не хуже любого фельдшера. Эй, Щетина, полотенце и корпии, – крикнул денщику Зарницкий.
– Зараз, ваше высокоблагородие! – ответил тот.
– Не делайте этого, Пётр Петрович, не надо, – тихо проговорил Дуров, приготовляясь уйти из барака.
– Как не надо? Да что с тобой, братец? – с удивлением посматривая на юнкера, спросил Зарницкий.
– Я не сниму мундир, – твёрдо ответил Дуров.
– Да ты рехнулся! Или меня стыдишься? Может, ты и правду не мужчина, а красная девица?
– Я не сниму мундир, – повторил юнкер; он покраснел ещё более и ещё ниже опустил голову.
– Не снимешь? Странно!
Пётр Петрович пристально посмотрел на Дурова и быстро проговорил:
– Ты… вы женщина? Так? Я угадал?
– Да, угадали… До свидания…
Молодая женщина, Надежда Андреевна, дотоле известная под именем Александра Дурова, медленно вышла из барака подполковника Зарницкого.
– Вот так штука! Не ожидал! Женщину за казака принял! Да не один я, а все. Чудо! – с удивлением говорил сам с собой Пётр Петрович, поражённый неожиданностью. – Чудо из чудес.
– Вот, ваше высокоблагородие, полотенце и корпия, – поспешно входя, проговорил старик денщик.
– Не надо, можешь унести назад.
– Как? А раненый юнкер? Ему надо?
– Пошёл вон! Говорю, не надо.
– А где же юнкер? – оглядываясь, спросил Щетина. – Куда он подевался?
– Вон, говорю!
– А как же, ваше высокоблагородие, насчёт раны? – невозмутимо продолжал спрашивать денщик.
– Вон, чёрт! – выходя из себя, крикнул Пётр Петрович на денщика.
Щетина поспешно ретировался.
«А ведь он даром старик, а догадливее меня: сразу отличил девицу от парня. А я? Срам – да и только. Догадлив, нечего сказать! Женщину за мужчину принял. Фу! В пот бросило! Ну и женщина! Какое присутствие духа, какая неустрашимость! Жаль, Гарина нет… Приедет – вот удивится! Непременно надо с Дуровым поговорить… то есть не с ним, а с ней. Только не теперь. Приди она сейчас ко мне, я просто сгорю со стыда. А женщина она редкая!» – так раздумывал Зарницкий, маршируя по своему бараку с длинным чубуком в руках.
– Ваше высокоблагородие, юнкер пришёл, – доложил Щетина своему барину.
– Какой юнкер?
– Да наш юнкер, Дуров.
– Ну!
– Ну, пришёл. Доложи, говорит, подполковнику.
– А, понимаю; пусть войдёт, – засуетился Пётр Петрович и быстро стал застёгиваться на все пуговицы и охорашиваться.
– Слушаю, – как-то насмешливо промолвил денщик и вышел.
Вошла Дурова; плечо её было перевязано; она взволнованным голосом тихо проговорила:
– Господин подполковник… я… пришла просить вас…
– Готов, готов служить… Прошу садиться, – показывая на простую табуретку, растерявшись, сказал Зарницкий.
– Разумеется, наши отношения теперь не могут быть прежними?
– Да. Верно-с, теперь не то, как можно!
– Но я надеюсь, по-прежнему вы останетесь мне другом.
