О, юность моя!

Леську пригласили в комнату. Один угол занимала в ней плита, за плитой стояла кровать, судя по обилию по­душек, очевидно, старушкина. В глубине — другая кро­вать, и против нее — кушетка.

Леська снял бушлат и хотел повесить его на гвоз­дик.

— Нет, нет! — улыбаясь, сказала Марфа. — Вот вам палка — выбейте его хорошенько на балконе.

Леська послушно вышел на балкон и стал работать палкой. Пыль от бушлата поднялась необычайная.

— Лидль! — раздался голос матери. — Поди сюда.

После работы над бушлатом Леську заставили мыть­ся. Старуха поставила на табуретку таз и налила в него теплой воды. Когда Леська стал разоблачаться, Марфа, взяв Лидль за ручку, вышла с ней на балкон.

Помыв голову, Леська подошел к зеркалу, чтобы при­чесаться, и вдруг увидел на тумбочке точно такую же шкатулку с сиреной, что у его бабушки. Он приоткрыл ее: в ней лежали какие-то квитанции.

— Откуда у вас эта шкатулка?

— Что? — спросила старуха, приложив к уху ладонь.

— Я говорю: шкатулка эта откуда?

— Не помню, — сухо ответила старуха.

Когда Марфа вернулась, Леська взглянул на нее пронзительно и увидел вздернутые у висков веки, вздер­нутый рот, подбородок с ямкой.

— Вас зовут... Ундина? — спросил он по-детски.

— Нет, Марта. Марта Спарре.

— Но ведь это вы на картинке? Я вас видел в Евпа­тории. Десять лет назад. Там представлял вас публике один дядька с деревянной ногой.

— Это был мой отчим.

Обедали молча. Леська не спускал глаз с Ундины, она же перестала улыбаться и старалась не глядеть на Леську.

Какие удивительные встречи бывают в жизни! И во­обще какая удивительная вещь сама жизнь! Вот он столкнулся с настоящей русалкой и живет у нее в ком­нате. Он видел ее когда-то полуобнаженной, с чудесным рыбьим хвостом. Такой ее не видел, наверное, даже соб­ственный муж. Какое же счастье выпало сегодня Лесь­ке! Слезы подступили ему под самое горло, но он выру­гал себя мысленно и сдержался. «Проклятая контузия! Как будто ничего особенного, но нервы ни к черту!»

Вечером, хотя Леська и протестовал, ему постелили на кушетке. Бабушка улеглась у печки, Лидль спала на кровати против Леськи.

— Отвернитесь.

Леська отвернулся, но по стуку туфель, по шуршанию платья пытался догадаться, что Марта делает. Наконец кровать заскрипела, Марта глубоко вздохнула и затихла.

— Можно повернуться?

— Зачем?

— Я не привык спать на правом борту.

— На борту... — засмеялась Марта.

Она лежала в ночной сорочке, прикрывшись одеялом до пояса и положив голову на сложенные руки. Руки до плеч обнажены. Волосы распущены. При жалком свете розового ночника она снова казалась русалкой. А может быть, Марта распустила волосы нарочно, чтобы — возвратить себе облик русалки? Леська взбудоражил в ней дав­но заглохшие воспоминания...

— Ундина... — сказал Елисей хриплым шепотом, не думая о том, что говорит. — Я хочу вам открыться... Ко­гда я увидел вас в этом балагане, я запомнил вас на долгие годы, может быть на всю жизнь. Вы — моя первая любовь. Пусть детская, — от этого она только сильней. Вы понимаете, что значит для меня наша сегодняшняя встреча? У нас дома тоже есть такая шкатулка. Бабушка держит в ней иголки и нитки. Как ни странно, она уце­лела от пожара.

— Не нужно... — лениво сказала Марта. — Я — хо­лодная латышка, и всем этим меня не пронять.

— Ну зачем вы так? Я, конечно, не ребенок, я уже много видел, многое испытал, но все же я гимназист. А вы разговариваете со мной как с бывалым мужчиной. Честное слово, я не такой.

Марта молчала.

— Ундина... У меня никогда не было игрушек. Это развило во мне страшную фантазию. Я играл в те пред­меты, которые видел на вывесках: золотой крендель над кондитерской, омар но фраке, нарисованный на стекле рыбной лавки, медная труба музыкального магазина. Ивдруг сирена. Это была уже не игрушка, но из того же мира. Это живое, загадочное, небывалое я пронес как великое богатство в моей убогой жизни. Иногда я писал вам письма: напишу, сверну в трубочку, засуну в бутыл­ку, закупорю — и брошу в волны. Однажды мы с дедом поймали ночью в море что-то большое, сильное, похожее силуэтом на женщину. Мне хотелось верить, что это вы. Черноморская сирена! Вам не смешно?

— Нет. Что же это было?

— Белуга, конечно, — тихо засмеялся Леська.

Но Марта не смеялась. Марта слушала этого стран­ного юношу с необычным волнением. Он ничего от нее не хотел. Он только раскрывал свою душу пламенным при­знанием, таким пронзительным, как вопль.

Марта знала, что она хороша. У нее нет отбою от поклонников. Всё это солидные люди, некоторые из них хотят даже на ней жениться. Но только сейчас, в жар­ком бреду мальчика, она впервые столкнулась с поэзией любви. Именно столкнулась. Это ощущалось как удар электрического тока.

— Ундина... — бормотал Леська, чтобы убедиться, что это она. — Ундина...

— Поди ко мне, — взволнованно сказала Марта. Леська кинулся перед ней на колени. Марта взяла его голову в руки и нежно поцеловала в глаза.

— А теперь уходи. Слышишь? Завтра ты уйдешь и никогда больше к нам не вернешься. Я хочу вспоминать тебя таким, какой ты сейчас.

23

В конце концов Леське удалось снять угол в квартире супругов Лагутиных. Глава семьи, Андрей, молодой чело­век лет тридцати, был высоким интеллигентом: он слу­жил кассиром на железной дороге. Жена его, Степанида, — пролетарий: работала в доке на ковочной машине. Когда они ссорились, — а ссорились они постоянно,— Лагутин презрительно кричал ей:

— Кузнечиха!

И она плакала.

Андрей считал, что у Стеши много недостатков. На­пример, он в своей холостяцкой жизни привык, приходя с должности, как есть, в одежде, валиться на постель. Ро­дители Андрея не видели в этом ничего плохого. Но мо­лодая жена недовольным тоном замечала ему, что это нехорошо: кровать чистая, а он... Хоть бы пиджак снял. Андрей с досады вставал, садился за стол, нервно заку­ривал и бросал спичку на пол. Стеша говорила, что не может подбирать за ним каждую спичку. Андрей гово­рил, что не его вина, если в доме нет пепельницы. Стеша говорила, что пепельница вон она — на подоконнике. Сло­во за слово — Андрей нахлобучивал шляпу и бежал на улицу, где его понимают. Стеша накидывала на плечи платок и сбегала к подружке. Часа через два возвраща­лась, а супруг уже готов: свинья свиньей.

Вскоре она приучила мужа к опрятности, но выгля­дело это очень своеобразно:

— И что это у тебя всюду окурки валяются? — спра­шивает Андрей.

— Да ведь не мои же окурки — твои.

— Все равно — пол должен быть чистым.

— Ну и подметай его.

— Еще что? Это бабье дело.