О, юность моя!

— Там видели моего отца, товарищ Гринбах, — улы­баясь, сказал Володя.

Володя подарил Евпатории пароход пшеницы, — загремел Леська, чтобы сразу же обрубить узел.

— Как! Этот «Синеус», который стоит на рейде, это ваше судно?

— Наше! — закричал Леська.

Все засмеялись.

— Поражен! Истинно поражен! Чего только не де­лает с людьми революция!

Он пригласил юношей сесть и вообще был необычайно любезен — просто не похож на того Гринбаха, которого Леська наблюдал под Перекопом.

— За аттестатами пришли?

— Именно.

— А как у вас с отметками?

— Двоек нет, — заявил Леська.

— У тебя-то нет, а как дела у Володи?

— И у него нет.

— Отлично.

Гринбах позвонил в ручной колокольчик, в который обычно звонил отец Шокарева, когда бывал болен.

— Свяжитесь с гимназией и, если у этих сорванцов все отметки не ниже троек, выдайте им аттестаты за моей подписью.

— Ну вот, граф Мирабо... — сказал Елисей, грустно вздохнув. — Юность кончилась...

Часть II

1

Университет был большим, а город маленьким. Он как бы тонул в университете. Студентов в крымской столице насчитывалось великое множество, поэтому все лени­вые гимназисты получили репетиторов, а все некраси­вые девушки — женихов. Но на Бредихина не хватило ни дурнушек, ни лентяев, и голодал он зверски.

Есть в Симферополе церковь Петра и Павла, вокруг которой кружатся уютные одноэтажные домики, образу­ющие площадь. Пейзаж этот напоминает станицы по ре­кам Терек и Сунжа, разница только в том, что станица из дерева, а петропавловская площадь из камня. В од­ном из каменных домиков и поселился Бредихин.

Весной 1919 года Красная Армия очистила от англо-французов всю территорию Крыма. Но на Керченском полуострове под прикрытием иностранного флота со­шлись четыре офицерские дивизии: Алексеевская, Корниовская, Марковская и кубанская Карательная. Им уда­лось высадить десант между Феодосией и Коктебелем.

Эта операция была частью общего наступления гене­рала Деникина. Из опасения попасть в «клещи» Красная Армия вынуждена была оставить Таврию и укрепиться на Каховском плацдарме. Вот почему соседом Елисея по квартире оказался белогвардейский прапорщик Кавун.

Хозяин квартиры Аким Васильевич Беспрозванный, совершенно белый, но с косыми черными бровями, низко­рослый пышный красавец старик, сдавал комнаты в наем и этим жил. Обитал он на кухне, спальню занимал Бре­дихин, а столовую — прапор. Хозяин изредка приглашал своих постояльцев на чашку чая, угощал их бутербро­дами с луком и рассказывал о своей многострадальной жизни.

— Понимаете? Я получил образование в Сорбонне. Философ из меня не вышел. Получился провинциальный газетчик. Вот мне уже за шестьдесят, у меня больные ноги, а репортера, как волка, ноги кормят. Короче го­воря, ничего не зарабатываю. Но я живу жизнью поэта! Переписываюсь с Бальмонтом, Брюсовым, Блоком, а ко­гда Максимилиан Волошин приезжает из Коктебеля, он всегда останавливается у меня. Ах, Максимилиан Алек­сандрович... Если б вы его видели! Он так прекрасен, что Париж поставил мраморный бюст с его изображе­нием в скверике против дома Эйфеля. Никто не знает, что это Волошин, все думают — фавн. А он и вправду фавн. Божок своего Коктебеля. Недаром скала Кара-Дага, вдающаяся в море, точная копия волошинского профиля.

— А может быть, Волошин — копия скалы? — в по­рядке уточнения заметил, усмехаясь, Кавун.

— Неправда! Человек значительнее камня. Просто скала предвидела появление Волошина.

Старик на минуту задумался, потом произнес замо­гильным голосом:

А я, поднявши руки к небу, Молюсь за тех и за других...

— Вот и я такой же. Только я против тех и других. Оттого-то нас обоих не печатают ни белые, ни красные. Но я отнюдь не в отчаянье. Много ли поэту нужно? Пуш­кин писал: «И славен буду я, доколь в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Этих строк, заметьте, нико­гда не цитируют. Но вы только вдумайтесь: «хоть один»! Вполне достаточно для славы, которую не следует пу­тать с популярностью. Популярность можно сделать лю­бому, а слава рождается сама. Все свои стихи я посылаю Волошину — вот мой читатель. Тот самый пиит, о кото­ром говорил Пушкин.

— Но ведь жить-то на что-нибудь надо! — сказал прапорщик.

— В том-то и дело. Поэтому неизменно пытаюсь что-нибудь напечатать. Но увы. Да вот как раз сегодня «Крымская почта» вернула мне стихотворение, которое для меня очень дорого...

— Прочтите, Аким Васильич, — попросил Бредихин скорее из вежливости, чем из любопытства.

— Wenn Sie wollen[6], — сказал Аким Васильевич по­чему-то по- немецки.

Лев Толстой различал три вида старости: величест­венную, жалкую и омерзительную. Марсель Пруст при­соединил четвертый вид: смешноватую. Именно такова старость Акима Васильевича.

Хозяин встал. Он слишком благоговел перед поэзией, чтобы читать стихи сидя.

— Без названия! — объявил он патетическим тенор­ком и вдруг прочитал стихотворение, которое ошеломило Бредихина:

Океаниды бросили меня,
Моих седин девчонки не простили.
Ушли, как волны, весело звеня,
И я стою на берегу пустыни.

Я вижу даль в голубоватой мгле.
Там, за песками, — солнце в океане...
Нет ничего печальней на земле
Мужской тоски о женском обаянье.

— Складно! Крепко! — отрапортовал прапорщик.

— «Нет ничего печальней на земле мужской тоски о женском обаянье»... — повторил, как эхо, Леська.

— Вам правится, Елисей? — спросил автор. Нравится? — Не то слово. Впилась в меня эта фраза. Я теперь от нее не отделаюсь. Автор самодовольно хихикнул.

— Почему же эту рукопись не печатают? — спросил Кавун.