красной ивой, но далее отрезанной крутою скалой так что подобраться к нам можно было только по кромке воды. Почва состояла из черноватого суглинка и песка и, если пригоршню ее бросить в воду, она растворяется точно сахар, с обильными пузырями. Кое-где мы заметили
вкрапления соли, которую мы собрали и употребили в пищу.
Я поднялся на скалу нависающую над лагерем. День был ясный и обе реки представляли волшебное зрелище, убегая вдаль подобно двум длинным змеям и постепенно утончаясь. При слиянии Тлалак течет с северо-восточного направления, а Канабек с юго-востока. Прямо на востоке начиналась цепь высоких снежных гор, которая продолжалась на юго-восток. За нею виднелся еще более высокий хребет уходивший за горизонт.
На утро жар у Туми разом спал и он, еще слабый быстро пошол на поправку, но тут тихая с редкими дождями погода разразилась вдруг грозою и следующие четыре дня пришлось нам провести в наскоро построенных хижинах, крышами которых по алеутскому обычаю служили перевернутые наши байдары. Так же встретили и Рождество, скрашенное чаркой водки и ухою из юколы волглой уже из-за постоянной сырости.
Наконец лить перестало и утром января 3-го дня двинулись мы далее, хоть с каждой милею ущелье всё углублялося а пороги стали столь непроходимы, что на третий день после выхода с Тлалака, пройдя последний удобный берег с лугом приказал я разобрать фальконет и разложить по байдарам. Там же подфартило Еремину подстрелить большого оленя и наконец смогли поесть мы свежанины и слава Б-гу, а то начал я опасаться что люди обезножат на волглой юколе.
Но и подкрепленной парным мясом не удалось партии идти далее ибо начался снегопад столь сильный, что за день насыпало выше колен, а еще через день алеутка Ксения, до сих пор стоически сносившая все тяготы путешествия, вдруг взяла и родила. Удивительно сколь благотворно влияет на людей природная жизнь. Женщина в цивилизованной стране месяц лежала бы в постели и разродилась бы после нескольких дней мук, а наша Ксения пройдя 200 миль тяжелейшего пути зачастую в ледяной воде, без горячей пищи и ночуя под дождем, разродилась здоровым мальчиком и почти тут же готова была идти далее. Но я, не желая подвергнуть опасности жизнь младенца, оставил ее и большинство своих людей набираться сил в лагере, а сам с восьмию самыми крепкими алеутами и Ереминым решил налегке продолжить путь о чём в самом скором времени пожалел. Ширина реки часто менялась от двухсот саженей до таких мест, где течение бежит между утесов, разделенных всего какой-нибудь сотнею футов. Поверхность этих скал большею частью представляла собою желтоватую каменную породу с примесью каких-то минеральных солей. Всю дорогу нас сопровождали сильные дожди, а постоянные препятствия отнимали много сил. Местами берег был такой скользкий, а глинистая почва так размякла, что приходилось идти босиком, ибо в обуви нельзя было удержаться. А потом приходилось пробираться по острой кремневой гальке или тянуть конец находясь в воде по грудь. Однажды веревка не выдержала и байдару снесло течением на скалистый выступ посредине реки к счастию не повредив.
За четыре дня пути столь изнурительного, что даже ко всему привычные алеуты падали без сил, прошли мы едва 30 мильи уткнулись в расщелину шириною футов в 100 и зажатую многосотфутовыми стенами над несущеяся водою. Идти далее не было никакой возможности.*(7)
Обратную дорогу до лагеря проделали за 2 часа и услыхали там горькую весть о смерти новорожденного. Укорял ли я себя в смерти сей невинной души? Да, но не за то, что пошел далее по Канабеку. Ведь перед уходом приказал я всю оставшуюся оленину отдать Ксении, а ежели будет удачной охота либо рыбалка лучшие куски тоже ей. Кроме того возвращение в байдаре под дождём и снегом для дитя было б ещё более смертельно нежели жизнь в худо-бедно утепленной хижине. Корил я себя за то, что не заметил вовремя беременности алеутки.
В таковых мрачных мыслях и провел я последующие три дня обратного пути от маленькой могилы в поселение гостеприимных палусов и сколь отрадно было мне вновь увидеть их шатры. Как и в первое прибытие заволновалось становище, вновь всадник на горячем коне поскакал к берегу, но сейчас Халахот соскочил на землю, бросился ко мне и обнимая воскликнул: 'Я тебя увидел раньше, чем ты меня! Я дарю тебе трех лошадей!' Таков оказался их обычай. Друзья, встречаясь после разлуки, стараются удивить друг друга и порадовать каким подарком. Я подосадовал что не знал об этом ранее но сколь приятен был сей радушный прием.
Следующий месяц жили мы в удобных палуских шатрах. Алеуты вылавливали крючками и вершами достаточно рыбы чтоб оставалось и нашим хозяевам, а большинство палусов все свои силы направили к охоте на бобров. Ранее брали его от случая к случаю для мяса, а теперь, узнав об истинной ценности бобрового меха, столь спешили заполучить товар для размена, что еще в декабре послали в другие роды и к иным народам торговцев, менять лошадей на бобров. К началу марта, когда охотники начали готовиться к большой охоте и вернулись торговцы, в поселении собралось более 2000 бобровых шкурок и хоть за один небольшой котел давали 40 бобров, а я приказал Суханову отдать в размен все лишнее, оставив для обратной дороги один топор на всех и по одному ножу на троих, на последние 500 бобров товаров не хватило.
По времени пора уж было возвращаться в Новоархангельскую крепость, но я медлил, желая испытать Большую охоту.
К разряду 'Большой', палусы относят охоту на дикого быка и особый вид лани. Но бык в большом количестве водится лишь по ту сторону гор, именуемых дикими 'Великий Хребет Мира', а в здешних местах встречаются редко, потому тут так ценятся их шкуры. Напротив, лани, именуемые палусами татокалами, живут здесь постоянно, однако собираются в большие стада лишь на зиму, а летом бродят поодиночке или семьями. Величиною они с нашу косулю. Окраска их палевая сверху и светлая снизу, с белым полулунным пятном на горле и белым же большим 'зеркалом'. У самцов рога в фут с одною веткой так что похожи они на вилы. Самое удивительное, что рога их полые, как у коз, но ежегодно сбрасываются и вырастают снова. В этих двух отношениях татокал эта представляет сходство с оленем ибо у прочих полорогих животных рога не сбрасываются и не бывают ветвисты. Самки мельче самцов; рога их с вершок и не ветвисты. Мясо их не особенно вкусно; из шкуры приготовляют мягкую, но непрочную кожу, из которой американцы шьют себе сорочки.
Охотиться на них очень трудно. Благодаря своему отличному зрению татокалы замечают любую опасность. А кроме того, в стаде обязательно есть зверь-сторож, коий внимательно следит, пока другие спокойно пасутся. В случае опасности он оповещает стадо, распушая длинную белую шерсть зеркала и тут же все они уносятся с удивительной быстротою и плавностию что кажется, будто звери плывут или скользят по воздуху подобно бесплотному духу. И только с начала зимы, когда татокалы сбиваются в большие стада, можно добывать их посредством загонной охоты.
Палусы стараются приурочить такие на конец зимы или весну по двум причинам: животные успевают откормиться и у них вырастают новые рога, так что легко отличить самца от самки. Детенышей они мечут в апреле-мае и, ежели выбивать самок, следующие годы после 'успешной' охоты добычи не жди.
Самое Большая охота строится следующим образом. Хотя весь год охота на ланей ведется свободно, однако с половины зимы, делается общая и окружена уставом не хуже великокняжеской. Никто из охотников не имеет права выходить один на охоту, ибо может он спугнуть пасущиеся стада. Старшины приказывают юношам следить за ними и, ежели какое стадо приближается к становищу, разведчики немедля сообщают об этом. Затем специальный глашатай объезжет все шатры и от имени вождя приказывает охотникам седлать лошадей и явиться на место сбора - к шатру главного тоена. Сам тоен обычно возглавляет отряд охотников. Суровая кара грозит тому, кто нарушит правила охоты. По приказу старшин особая полиция именуемая Ловцы наказывет виновного: бьют хлыстом, разрушают его шатер, убивают лучших его лошадей. И все считают такое наказание заслуженным, ибо существование народа зависит от удачной охоты, доставляющих и пищу и одежду. К нашему приезду разведчики следили за несколькими стадами что паслись на равнине в четырех часах пути к северо-востоку от поселка и ежедневно докладывали об их передвижении.
За неделю до начала в удобном месте начинают строить загон. Это загородка в виде воронки собранная из прутяных плетней 5+10 фут, которые крепятся на вбитые в землю колья. При постройке его все мы помогали как могли: рубили колья, вбивали их, применяя специально сделаные деревянные кувалды. Палусы им очень удивлялись и тут же переняли.
Загородку поставили так, что жерлом своим она упиралась в долину шириною не менее версты.
