сзади. Обернувшись, я увидел на соседнем холме толпу вооруженных американцев. От них нас отделял тот самый овраг с ручьем, где расположился на привал остальной отряд. Более того, около двух десятков ратников уже бежали, стремясь отрезать нас от остальных. Между тем стрелы сыпались на нас, как град и жизнь наша висела на волоске. Главной опасностью, несмотря на град стрел, были все же не лучники на холме. Ни одна из их стрел не поразила более никого из нас. Страшнее были те 20 воинов, что в любой момент могли оказаться меж нами и стоянкой у ручья. Тараканов быстро вскинул ружье, я приложился вслед за ним и выстрелили мы почти одновременно. Пуля ударила бегущего первым ратника в ногу. Уж не знаю чья рука не дрогнула, мы оба целили в него. Это разом остудило боевой пыл прочих. Подхватив раненого на плечи, они поспешили убраться подальше. К встревоженным товарищам мы добрался благополучно.
Немедленно покинув овраг, мы вернулись к месту своего ночлега и только там, наконец, смогли осмотреть свои раны, найдя, что они были не опасны. Теперь у нас была пища и мы могли позволить себе отдохнуть от скитаний и залечить их…
Следующие двое суток (15-16 ноября) мы оставались на месте и за это время сообща изобрели и утвердили новый план дальнейших действий. Время года не позволяло уж достичь гавани, чтоб встретить там ожидаемое судно, ибо неизвестно, когда мы будем в состоянии переправиться через реку и для того мы решились идти вверх по ней, доколе не встретим озера, из коего она вытекает, или на ней самой удобного для рыбной ловли места, где, укрепясь, зимовать, а весной уже действовать смотря по обстоятельствам.
17 ноября отряд наш вновь выступил в поход и был в пути несколько дней. Мы старались держаться берега реки, чтобы не упустить удобного для зимовья места. По пути совершали набеги на промысловые стоянки, отбирали пищу, платя, по возможности, бусами и пуговицами. Неожиданно произошло событие, наглядно показавшее всем, каков наш новый командир. Встреченные однажды американцы предложили выкупить захваченную при переправе в плен Анну Петровну.
Разом начались переговоры и сбор средств для выкупа. Штурман Булыгин сбросил с плеч свою шинель, Тараканов пожертвовал новый китайчатый халат, я отдал запасные шаровары и камзол. Гора одежды росла, однако американец, придирчиво осмотрев образовавшуюся кучу добра, заявил, что этого будет мало, следует добавить еще четыре ружья. Стало понятно, что это и есть главная цель посла.
Булыгин, приняв на себя вид начальника, приказным тоном потребовал от Тараканова немедленно согласиться на все условия. Но тут Тимофей Никитич проявил присущее ему упорство и наотрез отказался подчиняться бывшему своему командиру. В отличие от горячившегося Булыгина, староста был хладнокровен, рассудителен, держался почтительно, но твердо: 'Прошу вас извинить меня, но в сем случае осмелюсь вас ослушаться. У нас осталось только по одному годному ружью на каждого человека. Мы не имеем никаких инструментов для починки оных, а ведь именно в ружьях состоит единственное наше спасение. Следовательно. Лишиться такого значительного их числа будет крайне неблагоразумно. А если взять еще в рассуждение, что эти самые ружья будут тотчас употреблены против нас, то исполнение вашего приказания совершенно нас погубит'.
Натолкнувшись на хладнокровие и упорство Тараканова, штурман обратился к прочим спутникам, стараясь убедить нас ласками и обещаниями согласиться на его желание. Привыкшие подчиняться ему матросы заколебались. Но тут вновь зазвучал ровный голос Тимофея Никитича. Решительно и твердо он заявил: 'Если вы согласитесь отдать колюжам хотя бы одно годное ружье, то я вам не товарищ и тотчас последую за дикими'.
Никто из нас не сомневался в том, что приказчик сдержит свое слово. Остаться же посреди враждебной лесной глуши без надежного предводителя было просто немыслимо. Все в один голос отвечали, что покуда живы, с ружьями своими ни за что не расстанутся. Поникший Булыгин закрыл лицо руками и в отчаянии побрел прочь от речного берега. Мы чувствовали, что отказ сей, как громом, поразил злосчастливого нашего начальника. Но что нам было делать! Жизнь и свобода человеку милее всего на свете, и мы хотели сохранить их - в том суди нас Бог и Государь…
Первый снег выпал 10 декабря. Пришла зима и продолжать брести наудачу дальше не имело смысла. Староста распорядился расчистить на речном берегу место и начинать рубить лес для постройки зимовья. Пока изба строилась, всем приходилось по-прежнему ютиться в убогих шалашах.
Поначалу мы добывали себе пропитание как и в пути, разоряя мелкие стойбища. Но прожить этим было трудно и Тараканов стремился договориться с дикими. Встретившись с их тоенами, он в своих речах постарался объяснить положение, в каком оказались мы по их же вине. 'Вы сами загнали нас сюда, принудили здесь зимовать, поэтому мы считаем за справедливое присвоить себе все, что есть вверху реки. Но русские, - говорил он далее,- не хотят причинять зла своим соседям. Лучшим выходом будет поделить здешние угодья. Даем честное слово, что внизу по реке ничем вредить вам не будем и даже лодки посылать не станем. Но, равным образом, и вы не должны мешать нашему плаванию и действиям вверху по ней, иначе поступим с вами неприятельски'. Обсудив это предложение, тоены согласились. Решив сию важную дипломатическую статью мы на долгое время оставались единственными владетелями присвоенного себе участка земли и вод и в продолжении уже всей зимы жили покойно и имели изобилие в пище.
Укрывшись от непогоды, обезопасив себя от угрозы голода и вражеского нападения, получили мы желанную передышку. Стояли мы на берегу отсутствующей на карте реки в неведомой части света, откуда равно далеко было как до русских, так и до английских, бостонских или испанских поселений и мы оказались единственными белыми людьми на сотни миль вокруг. Но мы доверяли избранному нами командиру и тот действительно оправдывал это доверие. Трезво обдумав все возможные способы, Тараканов предложил неожиданное решение: 'Построить другую лодку, весною ехать вверх по реке, доколе будет можно, а потом, оставив лодки, идти в горы и, склоняясь к югу, выйти на реку Орегон, по берегам коей обитают народы не столь варварские, как те, с коими мы должны иметь здесь дело'.
Предложение Тараканова, взвешенное и разумное, было одобрено всеми, даже Булыгиным. Началась работа по строительству лодки. Ее мастерили из кедрового ствола по образцу американских долбленок… И вдруг в первых числах февраля, когда началась уже подготовка к выступлению в поход, Булыгин объявил, что он желает опять принять начальство. Тараканов уступил ему без возражений и, пожалуй, даже с облегчением. По собственным его словам, он был очень доволен, что избавился от заботы и беспокойств, сопряженных с должностью начальника в столь критическом положении. Булыгин был все же капитаном и оставался им даже после добровольного своего отречения. Он был вправе потребовать возвращения ему всех законных прав и полномочий и не подчиниться такому требованию значило бунтовать. И если и была в Тимофее Никитиче досада, никак не проявлялась она внешне. Тараканов был человек прямой и простой: командуя, он требовал повиновения, подчиняясь - безоговорочно повиновался сам…
Булыгин принял от Тимофея Никитича доброе наследство. Когда 8 февраля 1809 г. отряд тронулся в путь, то люди выехали, как и задумалось, на двух лодках, а запасы провизии оказались столь изобильны, что в брошенной казарме пришлось оставить немалое количество рыбы, ибо увезти нам с собою всю было невозможно.
Отряд тронулся в путь - но не вверх по реке, как намечал Тараканов и как условились на общем совете, а вниз. Так решил Булыгин. В этом и заключался смысл его возвращения к начальству. Все мы понимали, зачем он так поступил. Понимали, сочувствовали - и не возражали. Не возражали, хотя штурман вел нас прямиком в тот же костер, где мы уже раз обожглись, вел нас навстречу тем невзгодам и опасностям, избежать которых мечтали мы всю зиму. Впрочем мы успели уже освоиться в этой стране, собрались с силами и чувствовали себя много увереннее, чем в те страшные дни осенних блужданий. Мы видели цель нашего начальника и к чему дело клонилось, но уважая его страдания и жалостное положение супруги его, решились лучше подвергнуть себя опасности, чем сопротивлением довести его до отчаяния…
Достигнув устья реки мы высадились против селения, примерно там же, где вели бой в памятный день 8 ноября. Вытащили лодки на сушу и поставили шалаши. Американцы не выказывали пока враждебных намерений, а многие из них даже приехали на следующее утро к стоянке. В числе этих гостей были две женщины, одну из которых мы тотчас опознали, как ту самую плутовку, что участвовала в обманывании нас на дороге. Она была немедленно схвачена вместе с другой, попавшейся под горячую руку. Их посадили в колодки, а прочим жителям селения объявили, что аманаты будут освобождены лишь в обмен на русских пленников и вскоре для переговоров прибыл муж плененной.
