Щастному ещё повезло, хотя он и ссорился всю дорогу с командиром 'Архангельска' лейтенантом Зайцевским. 'Этот мальчишка долго испытывал мое терпение, а когда я все-ж бросил ему вызов, трусливо зачитал мне статью из их моркого устава. Мол - Если офицер, нижний чин или другое лицо на корабле осмелится вступить в ссору с командиром, либо не подчинится законному приказанию, таковое лицо подлежит смерти.' Зайцевский привёл свой барк в Новороссийск за 9 месяцев. Лейтенанты Станюкович и Литке, командовавшие 'Иркутском' и 'Москвой', не спешили, не хотели рисковать. Ну и кроме того из ежедневных 22-х коп. серебром кормовых денег на каждого драгуна и члена семьи, не менее пяти копеек оставалось в судовой кассе. Так что плыли они без малого год.
'Почему, Любезный друг мой, отправился я в сие плавание? …Каждый младший офицер: мичман, лейтенант - есть гусеница, мечтающая стать прекрасной бабочкой - командиром корабля, минуя стадию куколки - помощника. Удается такое крайне редко, а вот мне посчастливилось…
И пускай на самой легкой волне мой 'Архангельск' стонет как в урагане и весь набор вместе с досками палубы и бортов то жалобно скрипит словно барк сплетен из прутьев, как корзина, да и течет также; то трещит, будто огромный костер из самых сухих сучьев. Я Командир! Первый после Бога!
…Барк наклоняется вбок медленно-медленно, а гордый его бушприт встает все круче и круче. Бортовой крен еще продолжается, а нос уже соскальзывает с дальнего края волны, вспенивая воду; бушприт начинает двигаться по дуге вниз, и корабль тяжеловесно возвращался в горизонтальное положение. Тут ветер наклоняет его, и тотчас же волна, уходя, поднимает корму, нос опускается, с тяжелым достоинством завершая движение и под высоким бущпритом взвивается фонтан брызг, а в нем на мгновение возникает радуга.. Крен на корму, на борт, подъем, крен на другой борт; чудесно завораживающий ритм. Как несущийся скакун или танцующая красавица. Несколько ослепительно белых облаков плывут по небу, меж ними светит животворное солнце, отражаясь в бесчисленных гранях лазурного моря. Благословенные секунды, когда можно стоять на качающейся палубе, предаваясь вольному полету мыслей.'
Эти строки, адресованные Владимиру Ивановичу Далю, принадлежат другому поэту Ефиму Петровичу Зайцевскому, который в чине лейтенанта командовал 'Архангельском' и грозился вздёрнуть на рее своего 'собрата по литературному цеху' штаб-ротмистра Щастного.
Надеюсь я не очень шокирую читателей, сообщая, что в том году в Америку прибыл ещё один поэт, также офицер, штаб-ротмистр Митавского полка Александр Альдарионович Шишков. Будучи персоной привилегированной, он плыл на новом, построенном в 1823г. 'Смоленске'. Рано оставшийся сиротой, Александр воспитывался в доме дяди, адмирала Александра Семеновича Шишкова. Обладая несомненными талантами,(отмеченными Пушкиным в поэтическом послании 'Шишкову') он прославился взбалмошностью, 'кутила и бретер' за три года сменил 4 кавалеристских полка и был сослан в Одесский пехотный. Не даром в том же послании Александр Сергеевич характеризует его, как поэта-эпикуреца и политического вольнодумца. В Одессе женился на дочери отставного поручика Твердовского, похитив её у родителей. И обеспокоенный адмирал, как раз назначенный министром народного просвещения, добился перевода племянника, чтобы отправить молодоженов подальше от сплетен.
К сожалению ни Щастный, ни Зайцевский, ни Шишков не оставили значительного следа в Руско- Американской литературе. Последний, так и вовсе не успел ничего написать. В Новороссийске его ждал приказ об аресте. При расследовании по делу о 14 декабря, в III отделение попали его волнодумные стихи, которые, как например 'Когда мятежные народы…' или 'Ротчеву'*(5), прямо направленные против правительства.
Зайцевский провёл в колониях почти пол года, написал несколько стихов:
Забуду ли тебя, страна очарований!
Где дикой стороной пленялся юный ум,
Где сердце, силою пленительных мечтаний,
Узнало первые порывысмелых дум,
И в дань несло восторг живейших удивлений!
Волшебный край! Приют цветов!
Страна весны и вдохновений!…
И, по утверждению Баратынского, вступил в творческое состязание с Пушкиным, назвав поэму 'Американская Таврида'*(6):
Земли улыбка, радость неба,
Рай океанских берегов,
Где луч благотворящий Феба,
Льет изобилие плодов,
Где вместе с розою весенней
Румянец осени горит,
Тебе - край светлых впечатлений,
Свет Новый - песнь моя гремит!…
Щастный же, проведя в колониях более двух лет не написал ничего. Муза его в 'ненавистной Америке' молчала и лишь доносы и прошения об отставке выходили из под пера:
'Обязавшись поставить коней уставного росту и шерсти управляющие устав нарушили и драгуны наши восседают на мелких, без двух и трех вершков, разномастых лошадях и в галопе шпорами задевают землю…
Между тем - как начальство колоний не занимаясь распоряжениями в доставлении хлеба, инструментов, скота и прочего, для разведения хлебопашества и скотоводства и не было сделано еще и порядочного начала к землепашеству, и во все сие время выстроено только солдатами три дома, да и те более для компанейских нужд…
Испрошенная на семенной хлеб, земледельческие орудия и прочее, сумма 44,349-ть рублей - почти вся уже издержана; но ни малейшего успеха в хлебопашестве по сие время нет и ожидать никогда нельзя…
Солдаты упражняясь в разъездах с компанейскими товарами по острожкам, в переходах из места в место и перевозке всяких грузов, в ловле рыбы и прочих невоенных упражнениях, получая еще за то от казны плату, доведены до того, что они не сделавшись крестьянами, забыли вовсе службу, даже и самая одежда воинская кажется им необыкновенною, потому что носят платье партикулярное…
Принадлежавший нижним чинам провиант выписывается в расход и продается частным лицам, чрез посредство прикащиков Российско-Американской К(омпании). Сие казнокрадство и грабительство скрывается книгами и счетами с фальшивыми росписками… Управляющий Хлебников продавал казенный порох компании, которая сбывала его туземцам по баснословно высоким ценам, нарушая тем закон…'
Четвёртый поэт оказался более плодовит (хотя следовало назвать его 1-м, ибо горный инжинер и маркшейдер в службе РАК Александр Павлович Крюков прибыл в Америку раньше всех поэтов 'чистяковского набора', через Охотск, осенью 1825г.) Выписанный в колонии, чтобы: расширить производство меди на Сланском заводе, отыскать нужный для торговли в Китае нефрит и помочь дружественному калифорнийскому правительству дона Луиса Аргуэльо в добыче серебра, Александр Павлович в этих начинаниях не преуспел. Новых месторождений меди не обнаружил; нефрит на реке Кутчои в Монтерее нашёл, но тёмный, китайцами нелюбимый; а серебрянные калифорнийские руды, не смотря на утверждение Завалишина, оказались пустыми. Зато Крюков заложил фундамент для чёрной металлургии, обнаружив железную руду в Нимпкиш и каменный уголь в Сненеймукс.
Кроме того он интересовался фолклором, бытом и историей индейцев и стал автором нескольких этнографических очерков: 'Орегонская фактория', 'Рыбные ловы на Виламетских водопадах'. А после поездки в Калифрнию, где ещё год назад, во время восстания, пылали миссии - 'Индейский набег'. Написал он также роман 'Катрай-Тоен' и 'индейскую' поэму-балладу 'Сакваджа'. Впрочем в стихотворной форме Александр Павлович был менее успешен и сам с юмором относился к своим поэтическим изыскам:
