может быть. Работа ладилась, город отличный, жильё прекрасное, дети всем довольны. Живи, трудись и радуйся!
Однако, как вскоре выяснилось, наши сомнения в возможность такого счастья не были лишены оснований.
56
Как и везде в Белоруссии, в Гомеле было много евреев. До войны они составляли почти треть его населения. Немцы вошли в город только в конце июля и, в отличие от других городов республики, отсюда многие смогли эвакуироваться. Все они после войны возвратились в свой родной город. Приехали сюда и евреи, которые раньше не жили здесь. Было их немало и среди работников комбината, в том числе инженерно-технических работников и служащих. Главным механиком работал Тарнопольский, начальниками основных производственных цехов - Сиротин и Эпштейн, заведующим базой приёмки и предубойного содержания скота был Зильберг. Были евреи среди ветеринарных врачей, инженеров, мастеров, бухгалтеров. Большинство из них отличались добросовестным отношением к своим служебным обязанностям и во многом им комбинат был обязан своими успехами в производственной и финансовой деятельности. Однако, к сожалению, были среди них и нечестные люди, склонные к обману и злоупотреблениям.
Одним из них был заведующий скотоприёмной базой Зильберг. Он, как уже известный вам Ефим Лернер из Орши, обладал редкой способностью безошибочно определять упитанность скота и потому на протяжении многих лет считался незаменимым работником. Зная себе цену, он злоупотреблял своим положением и вёл себя вызывающе по отношению к другим работникам. Даже с директором, которого на комбинате все боялись, он разговаривал на равных, всячески подчёркивая свою независимость.
Меня часто удивляло терпение и заметная робость Синицына в его отношениях с Зильбергом. Я никак не мог понять почему Синицын во всём уступает заведующему базой и у меня возникли серьёзные сомнения и в честности Зильберга, и в порядочности директора. Однако, никаких фактов, подтверждающих эти подозрения не было, и я не осмеливался задавать какие-либо вопросы на сей счёт Николаю Александровичу, боясь незаслуженно обидеть его. Очень не хотелось нарушать гармонию сложившихся между нами отношений, благодаря которым уже были достигнуты существенные успехи в производственной, финансово-экономической и хозяйственной деятельности предприятия. Я отчётливо понимал, что в любом случае, причастен ли Синицын к злоупотреблениям Зильберга или нет, моё вмешательство в их взаимоотношения вызовет недовольство директора и отрицательно повлияет на нашу дружбу. Я хорошо знал, что как только между директором и главным инженером исчезнет согласие, ждать успехов в работе не придётся.
Не знаю, как долго длилось бы моё молчание, если бы не формальная встреча и откровенный разговор с Григорием Давыдовичем Тарнопольским. Она состоялась весной 1957-го года на празднике Пейсах. У меня с бывшим главным инженером сложились довольно хорошие служебные, а со временем наметились и добрососедские отношения, которые постепенно перерастали в дружественные. Мы несколько раз приглашались в гости к Тарнопольским, где получали большое удовольствие не только от вкусных блюд, которые любила готовить его жена Мира, но и от песен, которые она пела дуэтом со своим мужем. У обоих было музыкальное образование и хорошие голоса. Пели они в основном арии из опер, но иногда запевали народные украинские и еврейские песни, а мы с Анечкой старались им подпевать. У них было пианино, на котором Мира играла профессионально и даже давала уроки музыки детям наших соседей.
Перед праздником Григорий Давыдович пригласил нас на первый сейдер к своим родителям, которые жили на окраине города в своём собственном доме, сохранившемся во время войны.
Сейдер прошёл по всем правилам, описанным в Пасхальной Книге. На столе была и маца, и крутое яйцо, и куриная кость, и горькая трава-приправа, и миндаль с яблоками, и вино, и блюдце с солёной водой. Ведущий сейдер - Тарнопольский старший, которому уже было далеко за семьдесят, читал Хагаду (Пасхальную Книгу), рассказывал о значении поданных блюд и отвечал на четыре вопроса Книги.Я
вспомнил, как в далёком прошлом задавал эти вопросы папе и как он мне на них отвечал. Последний раз это было двадцать пять лет тому назад, в 1932-ом году. На следующий год, перед самым праздником пейсах, папа умер. С тех пор я не задавал больше этих вопросов и никогда не был на сейдере в еврейских семьях.
Как будто почувствовав грусть, навеянную пасхальным ритуалом, хозяева подали праздничный ужин с традиционными еврейскими блюдами и хорошим вином, зазвучали старинные народные песни и даже танцевали фрейлехс “под язык” (музыкальных инструментов в доме не было).
В перерыве между песнями Григорий Давыдович пригласил меня во двор, где уже начала пробиваться первая, чуть заметная зелень на деревьях и кустарниках. В беседке, под развесистой грушей состоялся разговор, который надолго остался в памяти и заметно повлиял на мои дальнейшие отношения с Синицыным. Тарнопольский рассказал о своих конфликтах с Зильбергом, в злоупотреблениях которого давно не сомневался. Он пытался направить его на путь истинный и предотвратить тем самым очередную антиеврейскую компанию на комбинате и в городе. Его попытки оказались тщетными и может быть именно они и ускорили его освобождения от должности главного инженера. Григорий Давыдович был не только уверен в нечестности Зильберга, но и догадывался о его связях с Синицыным, которому тот, путём сделок со сдатчиками скота, добывал деньги “на жизнь”. По мнению Тарнопольского основные “гешефты” совершались не с постоянными сдатчиками сырьевой зоны Гомельского комбината, а с райконторами “Заготскот” Черниговской области Украины, которые должны были поставлять скот Черниговскому или Киевскому мясокомбинатам. Вероятно и украинским дельцам было удобнее совершать свои противозаконные операции подальше от глаз собственных контролёров. Синицын, под предлогом привлечения сырья для выполнения плана, разрешал приёмку скота с чужих зон, чем способствовал злоупотреблениям Зильберга.
Григорий Давыдович утверждал, что рассказывает мне об этом для того, чтобы предотвратить опасность вовлечения меня в эту преступную деятельность, которая может иметь тяжёлые последствия.
Он не сомневался в том, что злоупотребления Зильберга когда-нибудь будут раскрыты и тогда в любом случае мне не миновать ответственности, даже если я к ним не буду причастен. Здесь, по его мнению, мне обязательно зачтётся национальная общность с Зильбергом.
Разговор с Тарнопольским оказал на меня серьёзное воздействие и помог осознать всю опасность позиции невмешательства, которую я до сих пор занимал. Я поблагодарил его за откровенность, и принял твёрдое решение сделать всё от меня зависящее, для пресечения возможных злоупотреблений на скотоприёмной базе.
57
Начальником мясожирового цеха, которому формально была подчинена база предубойного содержания скота, работала Маргарита Михайловна Гридина - инженер-технолог, закончившая недавно Московский институт мясной и молочной промышленности. По характеру она была скромной и стеснительной женщиной, слепо выполнявшей указания директора, и в работу базы не вмешивалась. Она редко выступала с какими-либо претензиями на планёрках или производственных совещаниях.
Поэтому, когда она, в конце апреля, обратилась ко мне с возникшими у неё сомнениями в достоверности оценки упитанности скота, принятого от Менской райконторы “Заготскот”, это серьёзно меня обеспокоило. Когда же я попросил её подтвердить это фактами, она раскрыла подготовленный ею анализ переработки партии скота этой конторы, из которого следовало, что примерно половина бычков принята в живом виде более высокой упитанностью по отношению к кондиции мяса, оцененной специалистами отдела производственно-ветеринарного контроля. Кроме того, по этой партии недоставало около пятисот килограмм живого веса. В целом же, по итогам переработки всех партий скота за смену, и вес и упитанность были в
