ажуре. Гридина высказала предположение, что это достигается занижением веса и упитанности скота, принимаемого базой от других сдатчиков.
Я в душе согласился с Маргаритой Михайловной, но посоветовал ей на сей раз Зильбергу претензий не предъявлять, ибо с односторонним анализом начальника цеха он, наверное, не согласится и, вместо делового рассмотрения важного вопроса, мы прийдём к беспринципной склоке. Я предложил ей провести официальную комиссионную переработку очередной партии скота, принятого от этой конторы. Ей следовало только проследить за поступлением скота и не разглашать нашу договоренность.
Когда на следующей неделе Зильберг закончил приёмку скота, поступившего от Менской конторы, и подписал приёмные документы, Маргарита Михайловна попросила назначить комиссию для оценки упитанности и определения веса. Я пригласил её к директору, где она повторила свою просьбу. Трудно сказать, как Синицын отнёсся к предложению начальника цеха, но приказ о назначении комиссии он подписал. Одним из её членов был и Зильберг.
Результаты контрольной переработки скота оказались схожими с теми, к которым пришла Гридина на прошлой неделе. Они были рассмотрены у директора в присутствии всего состава комиссии. Синицын дал строгую оценку работе Зильберга и признал её преступно-халатной. Он предупредил его, что если подобное повторится, будут приняты строгие меры. На сей раз директор ограничился выговором и лишением премиального вознаграждения за месяц.
В конце рабочего дня Николай Александрович вызвал заведующего базой в кабинет и, в моём присутствии, за закрытыми двойными дверьми устроил ему разнос, используя весь свой арсенал нецензурной брани, обзывая ещё “гадким, глупым жидёнком”. Закончилось это броском Зильберга на кожаный диван, который находился в десяти метрах от рабочего стола директора, возле которого они выясняли свои отношения.
Мои попытки успокоить Синицына были тщетными. В конце концов он поднял свою жертву с дивана и процыдил сквозь зубы:
-Вон отсюда, скотина безмозглая, и подумай, как тебе дальше жить!
Я высказал Синицыну мнение о нецелесообразности оставления Зильберга в занимаемой им должности и увольнении его с предприятия.
58
Мои отношения с директором после разоблачения злоупотреблений Зильберга заметно ухудшились. Некоторое время он ещё пытался создавать видимость прежнего согласия, но со временем всё более становилось ясно, что о прежней дружбе следует забыть и вряд ли удастся сохранить даже приличные официальные отношения, необходимые для совместной работы.
Изменения в отношениях двух руководителей не могли остаться незамеченными подчинёнными и, ещё недавно сплочённый коллектив, стал понемногу терять единство. К моему удивлению большинство инженерно-технических работников стали проявлять ко мне всё больше симпатии, что, естественно, вызывало недовольство Синицына.
Некоторое время наш негласный конфликт ещё не отражался на производственных показателях работы. В первом и втором кварталах 1957-го года комбинат вновь выходил победителем в республиканском соревновании и авторитет его руководителей (в первую очередь директора) в партийных и советских органах всё возрастал.
Однако, напряжение в коллективе нарастало и я всё больше приходил к выводу, что без откровенного выяснения отношений с Синицыным мне не обойтись. Я не сомневался в том, что причиной его недовольства явилось моё вмешательство в работу скотобазы, которой он до этого занимался непосредственно и единолично. Со временем его гнев стал нарастать по причине вынужденного прекращения приёмки скота от райконтор “Заготскот” Черниговской области, что, наверное, обеспечивало ему ранее стабильный и достаточный “приработок”. Возможно также, что напуганный Зильберг прекратил или резко сократил сделки со сдатчиками скота и перестал давать Синицыну “на жизнь”. Как бы там ни было, но я явно чувствовал, что гнев директора со временем перерастает в злобу, которая неизбежно приведёт нас к открытому конфликту.
Воспользовавшись необходимостью рассмотрения вопросов капитального строительства, я договорился о встрече с ним после работы и, когда обсуждение служебных дел закончилось, предложил выяснить наши отношения. Я намеревался убедить его в отсутствии каких-либо злых намерений с моей стороны и желании восстановить, если не прежние дружественные, то хотя бы нормальные служебные отношения, необходимые для успешной работы.
Однако, направить разговор в такое русло мне не удалось. Синицын заявил, что выяснять ему со мной нечего, так как давно ясно, что вместе мы работать не сможем. По его словам я нарушил договорённость о соблюдении принципа единоначалия и поэтому нам не по пути. Делить власть он ни с кем не собирается, а посему мне лучше по хорошему уйти.
Мои доводы о том, что махинации Зильберга могли бы привести к опасным последствиям для нас обоих, Синицын отверг, заявив, что на такого специалиста, как Зильберг, молиться надо и, что он спокойно работал с ним до меня и будет работать впредь после моего ухода. Он упрекнул меня в желании показаться честным и на этом заработать себе авторитет, а его в этом убедить невозможно, так как ему уже за сорок и он не дурак. Вместо того, чтобы дружно работать и достойно жить, я пошёл на поводу у девчонки, пожелавшей отличиться на разоблачении расхитителей соцсобственности.
В заключении Николай Александрович заявил, что очень сожалеет, что ошибся во мне. Он искренне хотел помочь мне, научить уму-разуму , а я, хоть и обладаю знаниями и способностями, не дорос ещё до понимания законов жизни и потому не гожусь ему в попутчики. Синицын посоветовал мне вообще уйти с хозяйственной на управленческую или научную работу, где может быть и можно работать честно, и не бояться ответственности за злоупотребление служебным положением. В промышленности же такое невозможно.
Разговор вёл один Синицын и я в нём почти не участвовал. После всего, что мне пришлось выслушать, не было смысла в его продолжении, и я только спросил, как он мыслит мой уход с предприятия. Николай Александрович посоветовал подать заявление об освобождении от должности под любым удобным для меня предлогом.
59
К моему большому удивлению Анечка восприняла мой рассказ о разговоре с Синицыным значительно спокойней, чем можно было ожидать. По существу ломалась так удачно сложившаяся жизнь в Гомеле. Ещё не прошло и года со времени нашего приезда. Только недавно поселились в хорошей квартире. Стали довольно часто получать различные премии и можно было себе позволить лучше питаться и одеваться. Особенно почувствовали это дети, которым ни в чём необходимом не было отказа. Анечка недавно прошла курсы микробиологов в Минске и полностью овладела интересной работой. Этим летом мы насладились прелестью природы юга Белоруссии, её лесами, полными грибов и ягод, пляжем на берегу Сожа, вволю поели дешёвых овощей и фруктов. У нас и у детей появилось много друзей, с которыми приятно было проводить время. И всё это нужно было бросать и начинать всё с начала.
Тем не менее Анечка не стала меня ни в чём упрекать, а напротив ещё и успокаивала тем, что отсюда можно пока уехать спокойно, не подвергаясь никакой опасности и возможным преследованиям.
Дело усложнялось тем, что в том году началась очередная реорганизация управления промышленностью. Если прежний этап предусматривал сокращение министерств и ведомств, то новая реформа означала их полную ликвидацию. Вместо них создавались Совнархозы - Советы народного хозяйства. Страна была поделена на экономические районы (зоны) и в каждом из них создавали свой Совнархоз, который и должен был взять на себя функции упразднённых министерств. Для
