«Что это значит, что второе имя Руками уничтожено твоими?» Он отвечал: «Не нужен знак второй Для двух влюбленных. Ведь в земле сырой Истлеет прах — и все равно услышат, Что двое рядом после смерти дышат». «Зачем же соскоблил ты не себя, А милую?» Ответил он, скорбя: «Безумный, я — лишь кожура пустая. Пускай во мне гнездится, прорастая, Любимая, пусть эта кожура Ее от глаз укроет, как чадра». Так он сказал и вновь ушел в пустыню, И жил как скот, и привыкал отныне К сухим корням и к стеблям горьких трав, Так со зверьми он жил, как зверь, поправ Закон людей, дикарский их обычай, Далек от униженья и величья. И звери с ним дружили и, дружа, Не знали ни рогатин, ни ножа. Лисицы, тигры, волки и олени Шли рядом с ним иль ждали в отдаленье Любого приказанья, как рабы. Шах Сулейман, властитель их судьбы, Надменно он в своих скитаньях длинных Шел под зонтом из мощных крыл орлиных. Он достигал таких монарших прав, Что подобрел звериный хищный нрав. Не трогал волк овечки нежноокой, Не задирал онагра лев жестокий, Собака не бросалась на осла, И молоко пантеры лань пила. Когда же он задремывал устало, Хвостом лисица землю подметала, Ложилась кротко лань у пыльных ног, А прислониться он к онагру мог И голову клонил к бедру оленя. И падал лев пред спящим на колени. Оруженосец верный и слуга. Коварный Волк, чтоб отогнать врага, Глаз не смыкал, всю ночь протяжно воя, А леопард, рожденный для разбоя, Отвергнул родовое естество. Так все бродяги жили вкруг него, Построясь в боевом порядке станом, В общенье с ним живом и неустанном. И, встретив эту стражу на пути, Никто не смел к Меджнуну подойти — Разорван был бы хищниками тотчас. Глаза в глаза, на нем сосредоточась,
