до того, безусловного, чёрного дня, когда Нина потребовала от него немедленно подписать соглашение на ускоренную процедуру развода, гордился своими кулинарными талантами.

Николай даже не удосужился прочитать текст соглашения о разводе, хотя его теперь уже бывшая жена с таким пафосом заявила, что отныне он не будет ни в чем нуждаться, если, конечно, не вздумает корчить из себя особу голубых кровей и тратить деньги на спортивные флайеры, чтобы катать на них девочек, и, вообще, роскошествовать сверх меры, словно он богатый плейбой. На это мол, не хватит даже гарантированных ей гонораров. Или она этого не говорила, а он сам всё это придумал, пока валялся на диване? Скорее всего она этого не говорила, но он отчётливо помнил, что как только за ней закрылась дверь и стих цокот каблучков на дорожке мощёной плиткой, ему почему-то вспомнилась древняя мудрость, вычитанная им в какой-то книге или Интернете — «Кто учит жену, тот готовит её для другого». Тогда от этой мысли ему и сделалось тоскливо и после недолгой вспышки гнева, выразившейся в том, что он разбил о входную дверь бокал с шампанским, которое он даже не пригубил, соглашаясь с Ниной, что расставаться нужно цивилизованно, что вернулся в гостиную и рухнул на диван.

Гнев, ярость, негодование и прочие бурные эмоции весьма быстро сменили тоска и уныние, а овладевшая Николаем апатия была столь глубока, что все следующие три дня в его голове крутилась только одна единственная мысль — «Почему? Ну, почему она поступила со мной так жестоко? Чем я провинился перед ней? За что?» Ну, и ещё ему было горько от того, что калекой-то фактически его сделала именно Нина, хотя он потратил очень много времени и сил на то, чтобы доказать ей, что она ни в чём не была виновата. Да, именно эта её бесбашенность, неспособность оценивать собственное умение водить машину и, главное, эта дурацкая страсть к лихачеству превратили его в полного инвалида и только эти космические пришельцы с их невообразимыми медицинскими технологиями пусть и не излечили его полностью, но хотя бы поставили на ноги. Именно их хитроумная конструкция из какого-то сверхлегкого сплава и до жути прочной пластмассы с тихо жужжащими моторчиками, прицепленная к ногам и пояснице, дала ему способность ходить и даже вернула почти атрофированным мышцам ног какое-то подобие упругости.

Столько лет он лелеял и холил эту взбалмошную вертихвостку, делал всё, чтобы она могла заниматься своим любимым делом, которое так высокопарно называлось высокой модой, помог пережить без особых моральных потерь банкротство её ателье моды, благо выручили друзья, и, на тебе, для того, чтобы иметь возможность жить и работать на этом чёртовом Рианоне, стать гражданкой этой долбанной великой космической империи, всё население которой, похоже, сплошь состояло из одних только спесивых аристократов и до тошноты преданных слуг, и на тебе, она, вдруг, в одночасье решила развестись с мужем-землянином лишь потому, что в отличие от неё, потомственной, блин, дворянкой из какого-то там древнего графского рода, носящего совершенно идиотскую фамилию Черемизовы, Николай был плебеем, то есть происходил из терских казаков и не имел никакого отношения к особам голубых кровей и белой кости.

Об этом он вспомнил только утром четвёртого дня, когда не то проснулся рано поутру, не то просто вышел из состояния полной апатии, навалившейся на него. Вспомнил и громко рассмеялся. Рассмеялся от того, что его отец не смотря на низкое происхождение был довольно знаменитым в узких научных кругах учёным-ядерщиком, создателем чего-то жутко секретного, да, к тому же связанного с производством супероружия, то ли сверхмалых водородных зарядов несусветной мощности, то ли чего-то вроде «нейтральной» бомбы направленного действия. Во всяком случае именно его работа, связанная с частыми командировками в Саров, бывший Арзамас-16, свели его в могилу намного раньше срока, когда Николаю было всего четырнадцать лет. Из рассказов друзей отца он знал, что если бы то, что создал его отец было бы рассекречено, то ему светило бы сразу два, а то и все три Нобеля. С мыслью о том, что его отец не унывал до самого последнего дня и что это именно он когда-то на их последней рыбалке за три недели до своей смерти сказал: — «Колька, никогда не верь бабам и никогда не тянись ради них в нитку. Занимайся своим собственным делом и если баба начнет канифолить тебе мозги, то ставь её в позу низкого старта и давай хорошего пинка под зад для придания её телу должного ускорения.» — Николай пришел в себя и громким, слегка истерическим смехом подвёл жирную, толстую черту под своим прошлым.

Отец ведь знал, что говорил. Римма Всеволодовна была четвёртой женой Владимира Петровича Серебрякова. От трёх предыдущих браков у него имелось пятеро детей и Николай не встречался со своими братьями и сёстрами до похорон отца, да, и после похорон он с ними не встречался больше ни разу и тоже по совету отца, не верившего в зов крови. Мать Николая считала, что её муж умер потому, что был в числе ликвидаторов последствий катастрофы в Чернобыле, хотя сам Владимир Петрович не раз говаривал перед смертью, что всему виной эксперименты, которые он проводил в Сарове и его жена с вечным скорбным плачем по поводу того, что после них он приводил своё здоровье в порядок водкой. Отец Николая действительно на полном серьёзе винил в своей болезни и смерти жену. Точнее то, что она своими слезами не давала ему выводить из организма радионуклиды старым бериевским рецептом — водкой и вместо этого старательно пичкала его всеми теми таблетками, которые навязывали ему врачи из институтской поликлиники.

После смерти отца Николай весьма охладел в своих сыновних чувствах к матери, считая, что та зря истязала отца слезами и тихими подвываниями в спальной, сопровождаемыми громким хлюпаньем. Тем более, что выпивая дома после работы свои триста граммов водки отец не буянил, а спокойно ложился спать. Вот только не в спальной комнате, а в гостиной на диване потому, что ему претило ложиться в постель рядом с заплаканной женой. Помогла бы водка справиться его отцу с лучевой болезнью или нет, Николай наверняка не знал, хотя и верил отцу, говорившему, что единственное надёжное средство от отравления фосгеном это пиво, а от радиоактивного облучения — водка, иначе зачем тогда Берия ввёл бы ежедневные двести граммов водки для разработчиков ядерного щита Советского Союза? Так или иначе, но после окончания школы Николай навсегда уехал из Москвы в Ростов, поступил там в политехнический институт и его встречи с матерью сделались крайне редкими.

Он никоим образом не упрекал мать за то, что она своими слезами не давала отцу после командировок в Саров провести полный курс лечения, как и не выговаривал ей за то, что уже через полгода после его смерти она вышла замуж вторично. К своему отчиму он относился ровно, без грубости, но смотрел на него несколько иронично и весьма ловко уходил от любых его попыток к сближению и дружбе, полностью зарывшись в компьютер и Интернет, который в годы его юности разворачивал свою глобальную сеть всё шире и шире, считая, что уж лучше стать хакером, чем приёмным сыном сослуживца отца, к тому же полного бездаря по компетентному мнению Владимира Петровича Серебрякова, удостоенного за свои научные достижения двух ленинских, одной государственной премии, звезды героя соцтруда и ещё добрых двух дюжин других правительственных наград рангом поменьше. Именно вспомнив об отце Николай поднялся с дивана и рассмеявшись громко воскликнул:

— … Да, какого… я буду валяться на диване, как бомж, и пялиться в потолок?! Умерла, так умерла! Всё, покойница, а весь этот базар о том, что она вызовет меня на Рианон тотчас, как только ей выправят там графские корочки и она станет подданной этого сраного императора и великой модельершей, это херня на постном масле. Не хрена киснуть. Уж если на Земле для меня нет достойной работы, то почему бы не поискать её у этих чёртовых космических пришельцев? Сейчас с Земли улетает на планеты этого ихнего галактического содрючества свободных миров херова туча людей, так может быть и я на что-нибудь схожусь и смогу на какой-нибудь планете, пусть даже и населенной кошколюдями, заработать себе денег на полноценную операцию. Уж кем-кем, а вертухаем на вышке я работать точно смогу, стрелять-то из винтореза меня учить не надо. Тут я сам кого хочешь поучу. Ну, а если пройду курсы пилотов этих ихних флайеров-фраеров, им, говорят, платят не хило, то глядишь года через три эти пришельцы меня и вылечат окончательно. Коля, сорок три года для мужика не возраст, а со всей этой космической медициной, из-за которой галактодрысты живут по полтыщи лет, и вовсе можно сказать самая что ни на есть юность. Поэтому быстро взбодрился, похавал и принялся за поиск.

Выговорившись таким образом, Николай первым делом пошел на кухню, взял там совок с веником и собрал с коврика у двери осколки бокала. Прихватив коврик, залитый вином, он выбросил осколки в мусорное ведро, а сам коврик затолкал в стиральную машину, после чего снял с себя спортивный костюм, бельё, и, отправив их вслед за ковриком в нержавеющие недра стиральной машины, забрался в ванну и включил душ. Экзопротез, облегающий его талию и ноги вплоть до ступней, был изготовлен таким образом, что его можно не снимать буквально годами, принимать в нём душ, ванну и даже плавать. Во всяком случае будучи телесного цвета, с расстояния метров в тридцать он был почти незаметен, когда Николай выбирался

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

1

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×