Звезды на приеме у психолога. Психоанализ знаменитых личностей

чувства одиночества у вас бывает? Кто вообще рядом с вами, вы одиноки?

— Нет, я не могу сказать, что я одинок. Это не правда. Я бы вам соврал. Я имею очень многих друзей, немного правда среди них есть моих коллег, но я имею очень много друзей, у которых я желанный гость, очень желанный. Я не буду сейчас говорить кто это, это не прилично, но очень много есть, среди актеров, ну много, ну есть и среди политиков, и простых людей.

(Приятельские отношения — это прекрасно, но всегда необходимо делать поправку на то, как тебя видят и потребляют твои приятели, тем более тогда, когда личность является знаменитостью.)

— А человек, который все время рядом с вами у вас есть?

— Нету. Я от этого отказался, мне никто не нужен рядом, это мне все мешает. Если только возле меня живет рядом, то это домработница. Это единственный человек, кто может жить со мной рядом. Больше никто, все остальное раздражает, я даже готовлю сам, чаще, чем домработница, потому, что не надо, я сам это все хочу делать, для себя и для гостей.

(Это защита изоляцией, о которой мы говорили ранее. Истоки её в глубоком детстве, по- видимому, в страхе приближения к другому человеку, страхе сделать его своим близким, который потом может предать, как в детстве.)

— То есть вы не можете принять другого?

— Конечно (криком). А я и не хочу, а то рухнет тот фундамент, на котором я стою. Я не хочу, я не привык так жить и не хочу принимать другие условия жизни. Я сам отрекаюсь от этого. Я отрекаюсь любя, понимаете?

— Как отрекаетесь?

— Любя.

— Любя? Ага.

— Говорят не отрекаются любя, а я пишу, отрекаются любя. Ради чего? Сегодня даже не хорошо будет говорить, что ради моей карьеры. Нет. Карьеру и себя я сделал сам, а ради моей молодости, ради моей жизни. Понимаете, да. Ну, зачем? Я понимаю, что я эгоист, я могу делать людям добро, тепло, но не для себя, я себе не буду это делать. Я не могу себе делать.

— А эксперименты по принятию другого были? И они оказались негативными правильно?

— Никаких экспериментов.

— Ну, кто-то ведь ходил рядом все равно?

— Нет, никто не ходил, я не хочу их видеть. А что мне ходить рядом? Возле меня все время моя профессия, вот все кто со мной ходит, всю жизнь и рядом, вот я и парюсь о чем сделать финал, а как мне сделать это или то.

(Защита изоляцией.)

— Но, можно тогда предположить, что у вас есть страх приближения другого?

— Конечно, можно сказать. Я боюсь этого всего, я боюсь отношений, я их избегаю.

— Может быть, в детстве кто-то вас испугал сильно, но сначала приручил и приблизил, а потом вас кинул, изменил, обманул, и вы, поэтому не приближаетесь теперь никогда и ни к кому?

— Да что говорить уже об этом. Да просто я всю жизнь, всех на хуй посылаю, потому что для меня важно мое будущее, мое здоровье. Я сука, а не они. Вот это честное признание в первый раз даю. Вот в чем вся история, не меня предали, а я сука.

(Здесь имеет место работа архетип тени. Мой пациент ненавидит в других то, что в себе ненавидит. С другой стороны, истоки одиночества моего пациента в его чрезмерной ответственности. Мой пациент ответственный, настолько, что не берётся отвечать за других)

— То есть, вы один раз предали и больше не хотите этого делать, чтоб не обижать другого?

— Я предал? Что я предал? Вы с ума сошли. Я нет, я просто не хочу быть преданным.

(Защита дезориентацией. Мой пациент запутался или это игра в запутывающегося. Пациент начинает проявлять манипулятивность и способность играть с собеседником.)

— В детстве один раз вас кто-то предал и у вас сейчас страх?

— Да, кто-то предал, и что?

— Вы не помните кто? Вам это больно вспоминать?

- А зачем? Зачем мне об этом говорить, кто меня предал?

- А может быть это тот самый отец? Или вы забыли про это?

- Сейчас меня это не парит совершенно. Меня парит только какие бы подарки купить своим близким на Новый год, все, больше меня не парит нечего. Я не хочу смотреть дальше, не надо поворачиваться все время в грустное. Кто предал, кто обидел, да хуй с ним, черт бы с ним. Надо идти дальше.

(Защита обратным чувством.)

— Но самое главное, что Вы не одиноки, что у вас есть чувство, что ты не одинок, есть единение.

— Все. У меня есть самое главное. У меня здоровье, есть профессия, есть понимание и т. д. А что еще надо?

— Давайте разыграем психодраму — сцену будущего. Кто будет плакать на вашей могиле? У вас есть люди, которые будут плакать по вас, самые близкие, те самые которых вы не приняли? Будет плакать эта толпа, которая вам рукоплещет сейчас?

— Нет, по мне будут плакать небеса, обо мне будет плакать природа, будет плакать дождь. Это уже очень много. Будут плакать мои воспоминания обо мне, мои вещи, сувениры я не знаю, все то, что я вел в этой жизни. Лучше пусть будет так, пусть плачет природа, чем плачут те, кто не достойны слез о моих воспоминаниях.

— Вы правы, родственники они, наоборот, ждут и иногда злорадствуют? Не так ли?

- Конечно. Ждут, как раздолбить, блядь, эту квартиру и разорвать и т. д. Развились, блядь, зачем мне такой плач кого-то, не надо. Ушел и ушел, до свидания. Не надо плакать.

— Вы оставили великое творчество, которое живет в мозгах других людей. Правильно?!

(В последних вопросах я пытаюсь встать на позицию пациента и поддержать её.)

— Конечно! Я с вами говорю на честном, правильном пафосе, не надо, лучше пусть небеса плачут. Это будет торжественный этап, совсем даже пускай небольшой жизни. Я то жить начал, ёб твоё мать, с 40 лет, я считаю.

- А что вы вкладываете в понятие я жить начал? Это значит, вы в этом возрасте успех приобрели или стали богаче?

— До 40 не было нечего. Пустота. Так, хождение по мукам, ничего хорошего не было. Скитания в вечно темных квартирах, вечные недоедания.

— И всё-таки, в вашем детстве действительно была какая-то психотравмирующая обида? Какие-то конфликты были?

— О-о-о, как у всех, обиды. Я тоже хотел счастливого детства и нормальную квартиру, а не спать в одной кроватке с матерью. Мы жили в коммуналке, в доме, который построили когда-то пленные. Но я же не один так прожил. Мое поколение послевоенных детей детей 60-х, все прошли через это, правильно или нет? Это же наше поколение.

— Получается, что вы все время росли в условиях какой-то неполноценности, недостатка, и вот это давит до сих пор на вас? Не, так ли?

— Ничего меня не давит, миленький мой, и никто меня, ничего не давит. Я прожил этот период в детской кроватке, вспоминая все свое детство и вспоминая не только свои добрые и хорошие, но и плохие моменты. Я себе поклялся, что я стану человеком, я им стал, я сделал себе карьеру, я сделал себе историю,