Замедли я темпы своей атаки — и все пойдет прахом, — она попросту убежит! И я беру ее под руку с небрежной усмешкой. Она идет сразу, безвольно. Уже улыбается.

Мой второй полтинник и вторая бутылка пива!

— Здесь я не Нина, — говорит она тихо, когда мы усаживаемся. — Откуда вы знаете мое имя?

— Меня послала к вам ваша подруга, которая торгует на базаре...

— На базаре? — испуганно переспрашивает она. Недоверчивый взгляд обыскивает мое лицо. Она смотрит уже враждебно. Минута... и она бросается в толпу...

Все пошло прахом! Щеки мои пылают... Я бреду к выходу. У лестницы я вдруг замечаю Нину. Она сидит за столиком. К ней наклонился какой-то человек. Глазами она указывает ему на меня.

Я узнаю человека по черточкам фатоватых усов, по тюремной бледности. Узнаю недавнего своего соседа в трамвае.

7

Дома в Ленинграде как старые великаны-корабли. Кажется, что когда-то плавали они по всему миру, а теперь вот бесчисленным стадом сошлись сюда, на вечный якорь... Чем дальше я ухожу от проспекта, тем тише и строже становится их каменный строй, и за мной кувыркаются звуки моих шагов.

Улица расщепилась каналом. И дом разговаривает с домом через мерзлую Фонтанку шепотом заблудившихся снежинок. Они вьются и льнут к тихо шипящим фонарям. И чем плотнее мрак улицы, чем гуще и чаще летят снежинки, тем одушевленнее кажется мне сон домов в их ночной свободе...

Я иду один. Несглаженное еще временем, меня тяготит омерзительное ощущение. Точно я выкупался в помойной яме...

У меня остается последний шанс — полоумный старик.

Но теперь, когда меня поманила удача, я знаю твердо, что я не уеду и буду искать, искать!

В четыре простуженных горла тоскливую песню гудит перекресток. Никнут в метели чугунные винограды решеток. Они оцепляют засыпанный белым сад, а в нем, в середине, некто чугунный хлещет с высокого пьедестала снежными лентами.

Я жмусь, ускоряю шаги, вдруг слышу, что кто-то идет за мною.

Долго он шел, этот упорный, не отстающий спутник. И долго я собирался оглянуться.

Обернулся, когда вошел в подлунный зонт фонаря. Он тоже остановился. Свет фонаря освещал его. Это была фигура с экрана: кепка, лицо — через дверцы поднятого ворота и крадущаяся сутулость...

А когда он спрыгнул с блина морозного света, нырнув в трясину метели и ночи, я догадался. Тот самый, что шептался с Ниной... Может быть, это ее «Васька с кулаками и ножом», как выразился почтенный еврей?.. Или еще кто?

Но, черт возьми, надо и мне убираться от света! Очень я на виду.

Я вглядывался несколько минут в темноту ночи, но разглядеть незнакомца нигде не мог. Буран густел и креп. Точно с неба до мостовой опустилась черная тюремная стена, и в снежных решетках за черными окнами выли и пели во всю ее высь незримые узники...

Плоско тускнеет Марсово поле. Раскаленные капли висят на подсвечниках-маяках.

Я иду по кромке теней. Оглядываюсь по сторонам... Даром, из одного лишь желания проводить меня в мороз и вьюгу, этот субъект не покинул бы уютный ресторанный столик. Но кто он? Полоумный ревнивец? Но в трамвае со мной ехал он раньше нашей ресторанной встречи... Разве бандит? Но зачем?..

«Черт возьми, — разрывается моя слепота. — А Максаков?.. Это клеврет его ходит за мной, чтобы ухлопать втихомолку, чтобы завладеть вожделенным планом...» Тут я начал соображать, куда он скрылся. Он здесь, он крадется за мной на расстоянии фонарного интервала, обходя, как и я, световые поляны.

Наконец-то опять галерея улиц и предел пространству, в котором движешься, как голый!

Проехал пустой извозчик. К нише ворот прирос часовой в тулупе.

Неужели отстал мой спутник?.. У дверей Эрмитажа я свертываю в переулок, чтобы сократить путь к Неве.

Угол забвения. Темень. Дворцы и сугробы стиснули русло Канавки. Замерз в изящном изгибе горбатый мостик.

Вот он опять! Я остро вздрагиваю и чуть не вскрикиваю. Мутная фигура, отшатнувшись от стены, снова западает в тень.

8

Просыпаясь утром, я сразу хватаю блокнот. В нем адрес Грингофа.

Тают при солнечном свете ночные угрозы. Я весел и даже пою, одеваясь.

— Ты, батюшка, билет-то переменишь? — пристает ко мне старуха-хозяйка. — Ступай, да без документу, гляди, и не ворочайся! Не пущу. Соседка вот так сплошала, дак ее...

— Устроим, мать! — успокаиваю я. — Документик обменим и так заживем, как в раю!

— Ох ты! — сомневается она. — Райский!

Всплывает солнце. Промерзла до розовой хрупкости даль, и вкусно, дымком, угарит воздух. Тут немного и от торфа, и от деревни. Не хватает только петушьего зова.

Город скрипит шагами и трамваями. Я стою у подъезда лаборатории. Нажимаю несколько раз кнопку звонка. Долго жду, но никто не идет. Я топчусь в беспокойстве. Неужели и за этим стеклом опять пустота?

Но вот вижу, как не спеша подходит старик-швейцар. Я подтягиваюсь, стараюсь казаться спокойным, добродушным, ничем здесь особенно не заинтересованным человеком. Будто просили меня зайти, ну — выдалось свободное время, вот и зашел. Очень вежливо говорю:

— Могу ли я видеть... барона Грингофа?

Это выговариваю совсем как шутку. Улыбаюсь.

Швейцар медлит, будто приценивается — сперва к моему костюму, потом к лицу.

— А зачем он вам нужен?..

От души отлегло! Я боялся, что он просто захлопнет дверь, услышав такой допотопный титул.

— Меня послала его знакомая.

Швейцар сторонится, пропуская меня, и указывает:

— Под лестницу, налево дверка.

Мне открывает небольшой человечек. Очки, как у сельского дьяка, влезли на лоб. Вопросом поднялись сборки морщин. Седая бороденка тычется в меня по-петушьи — храбро.

— Барон Грингоф? — деликатно спрашиваю я, снимая шапку.

— Иван Эдуардович Грингоф, — с ударением рекомендуется старичок.

Я мнусь.

— В чем дело? — нетерпеливо притоптывает он.

— Я хотел бы сказать вам пару слов...

— Войдите и закройте дверь. Теперь не лето!

Комнатушка крохотная, вся собралась в одну точку электрической лампочки, повисшей над столом. Под лампой разложены щипчики, молоточки — немудрая мелочь часовых мастеров.

Старичок нагибает лысую голову, точно боднуть собирается лампу, и ждет. Глядит как-то сбоку и остро.

— Чего вы хотите?

Вот оно, мое испытание!.. Начинаю я со случайного своего пребывания в городе. Говорю как можно мягче, боюсь раздражить. Говорю литературно — на столе у него лежит физика Хвольсона.

Когда я договариваюсь до базара и рассказываю про находку книги, он нервно передергивает плечами, наощупь хватает трубку, втыкает в рот и забывает зажечь. Я умолкаю и жду приговора.

— А позвольте вас спросить, — выдергивает он трубку, — кто вы такой и почему интересуетесь... этой женщиной?

Он волнуется. Он почти враждебен. Неумелое слово — и все полетит к чертям!

Я отвечаю, как могу — деликатно, вероятно с искренним сочувствием к самому себе:

Добавить отзыв
ВСЕ ОТЗЫВЫ О КНИГЕ В ИЗБРАННОЕ

0

Вы можете отметить интересные вам фрагменты текста, которые будут доступны по уникальной ссылке в адресной строке браузера.

Отметить Добавить цитату
×