другой день после того, как начались бомбардировки в Югославии. Многие люди старших поколений по- прежнему смотрят на Америку глазами Кукрыниксов, принимая ее за средоточие едва ли не всех зол, какие есть на свете. К ним подстраиваются молодые люди, движимые, очевидно, иными мотивами. Они кое-что знают об Америке, отчасти даже «заражены» ею и досадуют лишь, что не по карману им калашный ряд; зависть толкает их клясть заокеанского гегемона, сумевшего проникнуть в их души. Кроме зависти тут есть, наверное, и чувство «своей команды», но это далеко не то же самое, что патриотизм.
Еще хуже, что духом «холодной войны» дышат «мужи совета» — многочисленные эксперты из разного рода научных учреждений и фондов (и дышали им еще до того, как НАТО сделало свой faux pas, ложный шаг на Балканах). Как пишет один из них, которому разговоры о «негативных» (так — в кавычках!) сторонах «холодной войны» успели «набить оскомину», «логика ее („холодной войны“. — Ю. К.) возникновения и развития была по сути своей традиционной и понятной» (я цитирую вполне научный по видимости сборник «США и внешний мир» /Издательство Московского университета, 1997/). Такой или близкой точки зрения придерживается подавляющее большинство экспертов; разница между ними в том, что одни из них вину за возникновение «холодной войны» целиком возлагают на Соединенные Штаты, а другие «великодушно» готовы признать, что и СССР несет свою долю ответственности за нее. Задача на будущее, с их точки зрения, — в возобновлении силового противостояния, хотя бы и в более «мягкой» форме и только после того, как удастся восстановить отощавшую плоть: «вымотанную лошадь… надо сначала откормить, дать отдохнуть», а потом еще раз выводить на скачки (цитирую «Литературную газету» от 4 ноября 1998 года). В свете последующих действий НАТО на Балканах такая позиция кому-то может показаться прозорливо «патриотической».
Считаю воистину патриотической задачей трезвую оценку той роли, какую СССР играл в мире на протяжении всего послевоенного периода, что в огромной степени предопределило нынешний расклад сил и правд (равно как и неправд).
Даже если взглянуть на дело с чисто эгоистической и прагматической точки зрения, то есть с точки зрения элементарного обеспечения безопасности страны, придется констатировать оглушительный провал советской внешней и военной политики едва ли не «по всему фронту». На исходе Второй мировой войны положение СССР в мире (если отвлечься от внутренних процессов, которые тогда не разглядеть было со стороны) оказалось блестящим, и не только в военно-политическом, но и в моральном смысле (избавили мир от коричневой чумы!). И что же? Еще многие ветераны великой войны не утратили былой выправки, как весь первоначальный «капитал» был профукан. Вослед «перестройке» армия начала стремительно рассыпаться, и если бы не оружие запредельной мощи, пока еще сохраняющееся в арсеналах (специалисты говорят, что его хватит лет на десять — пятнадцать), трудно сказать, сумела бы она справиться хоть с мало-мальски серьезными супостатами, когда бы таковые случились. «Союзники» отложились при первой представившейся возможности и со всей допустимой скоростью устремились в объятия противной стороны. Даже родная Украина стала косить в сторону НАТО.
Если бы в сорок пятом спросились с умом, можно было бы, наверное, обеспечить безопасность страны на доброе столетие вперед. Всего-то надо было — не создавать себе врагов. Единственной страной, способной тогда противостоять СССР, оставалась Америка, но Америка не была врагом (и это не вопрос оценки, а вопрос элементарного знания исторических реальностей). Что бы ни думали американцы о советских порядках, они в этот момент в общем и целом были настроены в отношении СССР вполне миролюбиво, отчасти даже дружественно, и сквозь пальцы смотрели на бесцеремонное поведение советских на вроде бы освобожденных ими землях. (По окончании войны некоторые руководящие деятели США, включая Д. Эйзенхауэра, даже допускали конъюнктурное блокирование с «Россией» против Англии как «империалистической» державы; кажется невероятным, учитывая тесные связи между двумя англосаксонскими «сестрами», но — факт.)
Каждый, кто «занимался» Америкой, знает, сколь сильно было в американцах традиционное отвращение к милитаризму и сколь устойчива была тяга к изоляционизму. После Первой мировой войны Соединенные Штаты сохранили сильный военный флот, но сухопутные войска сократили до ничтожных размеров и свое участие в мировой политике свели к минимуму. Судя по всему, к тому же дело шло и после Второй мировой войны; во всяком случае, разоружение, которое они провели, тот же Эйзенхауэр (отнюдь не милитарист) назвал «истерическим». Правда, у американцев, и только у них, была теперь атомная бомба. Но с одной атомной бомбой, тем более тогдашнего скромного калибра, невозможно было предпринять завоевательный поход, для этого нужны были сухопутные войска. А сухопутные войска в Соединенных Штатах после проведенного (к 1948 году) сокращения по своей численности вдесятеро уступали советским. При таком соотношении ни о какой агрессии с их стороны не могло быть и речи.
Чтобы сделать из Америки врага, надо было постоянно давить войсками по всему периметру новой советской империи, наступать сапогом на все хотя бы чуть-чуть непослушное или даже просто непохожее, шарить по всему земному шару в поисках очередного места, откуда можно было бы навредить вчерашним союзникам. Зачем это было нужно Кремлю или, точнее, советскому правящему слою, определявшему диапазон и основные направления внешней политики (далеко отошедшей от принципа, как его определил Карамзин, «умеренной державности», которому с большей или меньшей аккуратностью следовали русские цари)? Темна вода. Что-то осталось здесь от бесов, раздувавших пожар мировой революции (хотя смысл такого рода экспансионизма радикально поменялся). Угадывается и Фобос, сын Ареса: страх перед непонятным «большим миром», естественный у культурно неразвитых советских начальников, шагнувших из грязи в князи, находил выход в агрессивных действиях.
Методичное давление «по всем азимутам» давало свои плоды; посасывая трубку, Сталин «перевоспитывал» Америку: она научилась спать, так сказать, сжимая в руках оружие. Впервые за всю свою историю американцы вынуждены были в мирное время завести большую армию, поддерживать в рабочем состоянии гигантский ВПК и вырастить, в значительной мере по образцу КГБ, сильную разведку. То есть все те учреждения, что в итоге пересилили соответствующие советские учреждения и заставили их отступить. Подобно плохому волшебнику, Сталин вызвал к жизни целый сонм чудовищ, которые, не будучи в силах справиться с противной стороной, в конечном счете обратились против его собственного народа.
Все годы «холодной войны» у нас ловили агентов американского империализма, продавшихся врагу за тридцать сребреников. Но что могли сделать эти мелкие пакостники такой махине, как советская империя? (Пушкин считал, не без некоторого на то основания, что шпионы вообще так же мало нужны, как буква «ъ».) Другое дело, если употребить слово «агент» в более серьезном смысле объективно действующей посреднической силы. Вот агентов в таком смысле стоило найти и наказать, но их и не надо было искать — они были на виду и наверху. Псари, утвердившиеся на царстве, вознамерились «похоронить» Америку, но по неразумию своему все делали для того, чтобы ее-то как раз усилить и, наоборот, свою страну ослабить — как не назвать их агентами американского империализма? Частный случай проявления того, что называют иронией истории.
Я отнюдь не отождествляю американский империализм с Америкой. Это разные материи, более того, в оны времена — трудносовместимые. Мейнстрим американской жизни всегда противился чрезмерному увлечению какими бы то ни было заморскими акциями, тем более что такого рода увлечения неизбежно вели к усилению относительно закрытых (поскольку это возможно в открытом обществе) институтов, всегда склонных вести свою собственную игру и руководствоваться собственной, спецификой дела диктуемой, логикой. Даже сегодня американцы — о чем можно судить хотя бы по их фильмам — косо смотрят на плотно запертые двери разных важных учреждений, где вершатся мировые дела: демократический инстинкт подсказывает им, что у людей, которые там сидят, могут быть какие-то «специальные интересы», отличные от интересов общества в целом.
Впрочем, не так уж давно даже те американцы, что подвизались на дипломатическом поприще, зачастую проявляли некоторое простодушие, не свойственное их заморским коллегам. Не далее как в 30-е годы один из руководителей госдепартамента наставлял подчиненных: имея дело с хитрыми европейцами, не давайте «обращаться с собою, как с сосунками» (to be played for a sucker). Уже цитированный мною Нибур, порицая американцев за чрезмерную самоуверенность и чувство собственной праведности, демонстрируемые ими на международной арене, с другой стороны, удерживал их и от чрезмерного простодушия. С такими людьми, как Гитлер или Сталин, надо разговаривать иначе, чем с соседской тетушкой Мэри, писал Нибур; с ними надо держать ухо востро и уметь прибегать к хитростям, не опускаясь,
