И в тот же миг зарыдала дверь. С улицы порывистое:
— Танька-а!
Одубевший, ввалился парниша.
— Приветик! — Усердно топотал ботинками. — Из газетки? Кофейком Танюшка балует? Смотри, Танюш, от этого дети бывают…
Девушка стала презрительно непроницаемой. Андрей спрятал бумажку в джинсы.
Парнише было лет двадцать. Животастый, в пенсне и диатезный подбородком. Он осторожно размотал кашне, освободился от дубленки, которую уложил на диван. Предстал в черном двубортном костюме, при черном галстуке, с золотым “Паркером” из нагрудного кармашка.
Высокопарно:
— Пройдемте, прошу!
Нахраписто:
— Тань, а мне кофейку?
Заискивая:
— Принесешь, лады?
Коридор.
— Футбол развиваем! Соревнования… По вторникам… — Тормознул у кабинета: — Ван моумент. — Звякнул ключиками.
Андрей вошел, дыша ему в затылок.
— Сюда, сюда. Великолепно!
Поместились друг против друга в креслах, и можно было закружиться. Кружить по-детски, по- дворовому… Но не кружили, напряглись. Меж ними — стол.
У Василия над головой глянцевела писанная маслом картина. Сизый кит-труженик высунул горб из пенных вод. Сверху, распустив когти, завис орел-гуляка.
— Может, на ты?
— Давай… — Вася сглотнул.
— Понимаешь, пишу статью. Чем занимаетесь?
— Мы помогаем людям. — Хозяин наставил серьезные, с искорками глаза.
Андрей, подмечая эти искорки, догадался: маменькин сыночек. Жалобно сочит ноздрями. Алый бутон горла. Больной в забытьи под одеялом, пока мать кипятит молоко.
— Людям?
— Лето! На озере! Костры жжем — высокие! Песни поем — красивые! Рыбу ловим — вкусную! Сами плаваем. И за лето книжки читаем — добрые! Десять на голову. И души! — Василий посмотрел с вразумлением. — И бестии! Мы про что думаем? Чтобы в гармонии жить. Тогда полушария оба в работе. Мы книжки даем: пять на полушарие. Девушку защитил. Порох всегда сухой. Значит, бестия. Ты вот Ницше читал? А все равно человек свиньей обратится... Если… Про чего забудет? Про Бога!
— Га-га-га! — молодой шум коридора.
— У нас же души бессмертные. Это сложнее, чем в морду двинуть. Значит, читаем пять книжек про душу. Достоевского. Еще этого...
Вася заскрипел с постыдным звуком. Онемел и, в смущении, скрипнул пару раз, изобличая кресло.
