смертном, и не согрешишь” — любимая присказка батьки, он пользуется ею и к месту, и не к месту.
Батька с наслаждением отхлебывает чай, глядя на “тойоту”, она — мордой к нам, серебрится на солнышке, переднее колесо вывернуто, и виден протектор красивой низкопрофильной резины. Наверно, батька представляет сейчас, как будет рассекать на этой стильной японке по нашему городку.
Чай очень горячий, и мне не хочется ждать, когда он остынет. Я подхожу к палатке и прошу девушку разбавить его холодной водой. Она отвечает, что холодной воды нет, и глуповато улыбается.
— Тогда дай пивка, вот этого, пару, — говорю ей, решив, что ничего не мешает мне выпить пива, рулить-то не надо, буду ехать и расслабляться, пускай батька завидует. И покупаю еще большой пакет сушеных кальмаров.
Сажусь обратно, оставив чай на прилавке перед окошком.
— Ага, с утра пораньше оттягиваешься? — Батька смотрит весело. — Ну-ну…
Я открываю одну бутылку об другую и с удовольствием пью. Хорошее пиво, недорогое, а вкусное. Нашего, курского разлива. Закусываю бутербродом.
Мимо кафе прошла тетка с большими алюминиевыми ведрами и почему-то неприязненно на нас покосилась.
Вдруг батька по-джентльменски, как-то прямо элегантно огладил свою русую бороду… К трансформаторной будке, метрах в двадцати от кафе, подошли две девушки, закурили... По-видимому, проститутки… Какой-нибудь дальнобойщик проснется и захочет любви. Только странно, совсем не проституточное сейчас время, такая рань.
— Первый раз вижу утренних шлюх, — говорит батька и о чем-то вздыхает, глядя в свой чай.
Ведь он молодой, старше меня всего лет на шесть, думаю я. Ему тоже небось охота поразвлечься.
Одна из них хорошо одета и красивая. Вторая — пониже ростом — бросила окурок и пошла к фурам. Хорошенькая стоит… Ждет чего-то. И одета со вкусом, модно, можно сказать.
От пива мне хорошеет. Утро из просто светлого становится прямо-таки ласковым.
— Да, хорошая машинка у тебя теперь, отче, — говорю я. — А все благодаря кому?
— Ладно-ладно… Тебе, конечно. — Он кивает и продолжает шутливо: — Проси чего хочешь!
Я знаю, что если он сказал так, то от своих слов не откажется, можно действительно что-нибудь попросить. Смотрю на девочку возле трансформатора и, сам не понимая, шутя или нет, говорю:
— Купи мне, батя, вот это чудо. Ненадолго. Вот эту тварь Божью…
Когда я это говорил, мне вдруг действительно ее захотелось.
Отхлебываю еще пива, вопросительно смотрю на батьку.
— Не бузи, — говорит он.
— Ага, — отвечаю, — денег пожалел для ближнего?
Я знаю, что задел его за живое, он очень боится показаться жадным толстым попом, каких рисовали в старину на агитплакатах. Хотя батька совсем не толстый, а даже поджарый. Но мне охота покуражиться, и я продолжаю его нервировать:
— Что, пообещал: “Проси чего хочешь!” — и отрекся?
— У тебя девушка есть, балбес.
— Переживет, не разлюблю же я ее от этого… Что? Да не нарушается никакая связь, это ты уже перекинулся в хиромантию… Ты же сам говорил, что православный не должен превращать свою жизнь в сплошную проблему… Ну прошу тебя, удружи, в конце-то концов!
Мне и впрямь становится немного стыдно — из-за своей девушки, она милая, но я отгоняю от себя все эти пришибленные мысли о верности и долге и начинаю даже немного сердиться:
