подхода, от антисемитизма и от других вин, на него возводимых, он решительно открещивается. Но за ним остается главная вина: он недоговаривает, чего он хочет от России в будущем, какого строя, и потому дает повод для кривотолков (решительно открещивается от “теократии”); и еще одна — его друзья дают повод, да и он сам, думать о нем дурно. Например, если он действительно признает за нацией, за чувством нации, лишь чувство преданности отцовским заветам, а не кровь, зачем он сообщил о Ленине, сколько в нем % еврейской крови?
11 февраля, суббота, Москва. Завтра — 10 лет со дня ареста Ал. Ис. По этому случаю я внезапно услышала — на даче, где меньше глушат, — по радио свое имя. “Лидия Корнеевна пошла”... “Л. К. сказала...” Это “Свобода” передавала “Теленка”, да еще в каком-то новом варианте... Я вслушивалась, ловя новые фразы, но меня перебил телефон. Это было то место из “Теленка”, где он описывает приход за ним в Переделкино. Я подумала: “Вот ведь красная тряпка для Союза накануне нашего суда”142.
Жаль, что за 10 лет так разлюбили здесь многие — А. И. Собственно, любят его без оговорок только специфически православные круги. Разлюбили — в ответ на его нелюбовь к интеллигенции, на размолвку с А. Д., за нелюбовь к Февралю, за недоговаривание... А я разлюбить не могу, как не могу разлюбить Толстого за ненависть к врачам, нелюбовь к Шекспиру, непонимание стихов и мн. др.
28 августа 84, вторник. В ГДР наши выпустили огромным тиражом книгу “Мошенник” (об А. И.!), где фигурирует и Люша — и наврано,
будто она ввела его в дом Чуковского. Это совершенная ложь: К. И. был первым, кто написал, по просьбе Твардовского, рецензию на “Ивана Денисовича” (с ним и С. Я. [Маршак]143) и сам пригласил А. И. к себе на дачу...
5 июля 85, среда, Москва. Мельком по радио о болезни Ал. Ис. Дескать, жена его, Нат. Дм., уже дала присягу и получила, с тремя детьми, гражданство в США, а присяга А. И. отложена из-за его болезни. И кольнуло в сердце. Тут все больно: и гражданство его в США — этого великого сына России, — и болезнь его, и мой разрыв с ним... Боже, сколько было вложено нашей общей и моей любви в этого человека! Какое было для меня счастье — шаги его за дверью, его шапка на вешалке, его редкая мне похвала. Кажется, никого, в кого я была влюблена, я не любила так сильно, как его. И море его, океан его русского слова в каждой его вещи. Чем было для всех нас чудо, счастье его слова. Я и сейчас люблю и его, и слово его (верное или неверное) и никогда не перестану любить.
Нравственность. Из чего она растет? А. И. объяснял мне, что без религии нравственность построить нельзя. Нет, из религии она невыводима, непострояема.
Искусство? Искусство также не учит нравственности, как и религия. Талант и гений соединимы с любым злобным действием, бесчестным поступком, бесчеловечьем.
26 декабря 85, четверг, Переделкино. Читаю урывками — но с восхищением! — Дедову книгу о Некрасове (20-е годы). Сразу попадаешь в мир русского, еще не изгаженного ни канцеляритом, ни наукоподобием языка. Между К. И. и А. И. никакого нету сходства, но, еще не успевая понять, что и о чем они пишут, — испытываешь радость погружения в родной язык. “И слушала язык родной. / И дикой свежестью и силой / Мне счастье веяло в лицо...”144.
6 марта 87, Переделкино, пятница. На днях Би-би-си объявило, что Залыгин в Копенгагене объявил, что “Новый мир” собирается печатать “Раковый корпус”... Ох, как это было бы умно — напечатать именно эту вещь сейчас! Объявил он, что вскорости и “Архипелаг” напечатают... Затем было объявлено — ТАСС, кажется: какой-то греческий корреспондент напутал, Солженицына печатать не станут.
14 марта 1987, Москва, суббота. Вчера (?) по радио интервью с Залыгиным по поводу слухов, что он будто бы сказал, что “Новый мир” собирается печатать “Раковый корпус” и что будто бы ТАСС это опровергло. Теперь все прояснилось (из весьма политичного и тактичного интервью, которое дал Залыгин). Он сообщил, будто бы таково было его личное намерение; что 13 лет назад “Раковый корпус” чуть-чуть не был напечатан; что он считает Солженицына выдающимся писателем, хотя и не со всеми его политическими мнениями согласен. Мельком сказано: “нельзя же печатать без согласия автора”. Итак, это был крючок, попытка нашей власти сговориться как-то с А. И. Не знаю, прав ли он, что не разрешил печатать, если от него не требуют за это каких-нибудь словес и признаний. Пусть напечатали бы. Но, наверное, взамен на какие-нибудь сожаления и надежды. А этого он, конечно, объявить не может.
