Новый Мир ( № 10 2009)

Надежда Яковлевна писала: «Еще в 34 го­ду до нас с Ан­ной Ан­д­ре­ев­ной до­шли расска­зы пи­са­те­ля Пав­лен­ко, как он из лю­бо­пыт­ст­ва при­нял при­гла­ше­ние сво­е­го друга-сле­до­ва­те­ля, ко­то­рый вел де­ло О. М., и при­сут­ст­во­вал, спря­тав­шись не то в шка­фу, не то меж­ду двой­ны­ми две­ря­ми, на ноч­ном до­про­се. <....> Пав­лен­ко рас­ска­зы­вал, что у Мандельш­та­ма во вре­мя до­про­са был жал­кий и рас­те­рян­ный вид, брю­ки па­да­ли — он всё за них хва­тал­ся, от­ве­чал не­впо­пад — ни од­ но­го чет­ко­го и яс­но­го от­ве­та, по­рол чушь, вол­но­вал­ся, вер­тел­ся, как ка­рась на ско­во­ро­де, и то­му по­до­бное...» [26]

Отнестись к этому мифу серьезнее заставляет, однако, то, что одним из его «источников» был… сам О. М.! Вот его сви­де­тель­ст­во в передаче Э. Гер­ш­тейн: «Он стал мне рас­ска­зы­вать, как страш­но бы­ло на Лу­бян­ке. Я за­пом­ни­ла толь­ко один эпи­зод, пе­ре­дан­ный мне Оси­пом с уди­ви­тель­ной от­кро­вен­ но­стью: „Ме­ня под­ни­ма­ли ку­да-то на внут­рен­нем лиф­те. Там сто­яло не­сколь­ко че­ло­век.

Я упал на пол. Бил­ся... вдруг слышу над со­бой го­лос: ‘Ман­дель­ш­там, Ман­дель­ш­там, как вам не стыд­ но?‘ — Я под­нял го­ло­ву. Это был Пав­лен­ко”» [27] .

Было это или не было, но сама допускаемая всеми возможность такой «фактуры» сомнений, кажется, не вызывала ни у кого. Поистине, как писала Н. М., «в сво­ем оди­ча­нии и па­де­нии пи­са­те­ли пре­вос­хо­ дят всех»! [28]

На первый же заданный вопрос — «как складывались и как развивались ваши политические воззрения?» — О. М. залился соловьем и наговорил с три короба, а уж о формулировочках его услужливый собеседник побеспокоился сам. Но на этот раз наговорил он о себе и только о себе, а если кого и поминал, то лишь тех, кого уже не было в живых (отца и сына Синани, например). Зато на себя, с точки зрения советского правоприменения, наговорил О. М. весьма основательно, показывая все приливы и отливы своих чувств к совет­ской власти.

Чем все-таки объяснить столь удивительную откровенность О. М. со следователем? Наивностью, страхом, провокациями Христофоровича, уверенностью, что переиграть дьявола в шахматы не удастся?

И вот, наконец, последний вопрос: «Выражает ли ваш контрреволюционный пасквиль „Мы живем…” только ваше, Мандельштама, восприятие и отношение или он выражает восприятие и отношение определенной какой-либо социальной группы?»

По-хорошему, цена вопроса (вернее, ответа) — жизнь, ибо юридически он означает: не хотите ли к статье 58.10 еще и 58.11 (то есть «группу»)?

Ответ бесподобен, трех коробов О. М. (или Шиварову?) явно маловато, и их ничем не остановить: «Написанный мною пасквиль „Мы живем…” — документ не личного восприятия и отношения, а документ восприятия и отношения определенной социальной группы, а именно части старой интеллигенции, считающей себя носительницей и передатчицей в наше время ценностей прежних культур. В политическом отношении эта группа извлекла из опыта различных оппозиционных движений в прошлом привычку к искажающим современную действительность историческим аналогиям».

Следователь потирает руки, но все еще не унимается: «Значит ли это, что ваш пасквиль является оружием контрреволюционной борьбы только для характеризованной вами группы или он может быть использован для целей контрреволюционной борьбы иных социальных групп?»

Явно польщенный интересом столь любознательного и симпатичного собеседника, О. М. развивает свою мысль, оставляя ему формулировочки:«В моем пасквиле я пошел по пути, ставшему традиционным в старой русской литературе, использовав способы упрощенного показа исторической ситуации, сведя ее к противопоставлению: „страна и властелин”. Несомненно, что этим снижен уровень исторического понимания характеризованной выше группы, к которой принадлежу и я, но именно поэтому достигнута та плакатная выразительность пасквиля, которая делает его широко примени<мым> орудием контрреволюционной борьбы, которое может быть использовано любой социальной группой».

После столь обильных словесных излияний и доверительных признаний Шиварову не так уж и трудно исполнить свой профессиональный долг — составить парочку суровых и процедурно необходимых документов за своей подписью. В тот же день он их все и сварганил: первый — «Постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения», а второй — «Обвинительное заключение», практически все сотканное из цитат из высказываний О. М. на допросе того же дня и предающее его судьбу из рук ОГПУ в руки Особого совещания.

Свое «Постановление» Шиваров в тот же день, 25 мая, предъявил «изобличенному в составлении и распространении контрреволюционных литературных произведений» О. М., в чем тот и расписался. С «Заключением» О. М. ознакомился, однако, двумя днями позже — 27 мая, а с «Постановлением Особого совещания» (вернее, с выпиской из его протокола) — 28 мая.

Таким образом, на протяжении всего четырех дней подряд О. М. как минимум трижды выдергивали из камеры, не считая свидания с Надеждой Яковлевной.

Но 26 мая в деле О. М. что-то явно произошло!

Следователь ограничился самой невинной статьей 58.10: «антисовет­ская агитация». О. М. не оценил подарка и воспринял это несколько иначе: «Следствие по поводу моих стихотворений считаю правильным. Поскольку обвинений в какой бы то ни было формулировке мне не было предъявлено, считаю следствие, не зная за собой другой вины, правильным».