Под коммунистами нам казалось, что жить среди “обычных грехов” человечества (карьеризм, трусость, стяжательство и проч.), но без марксистской советской идеологии — вот счастье. (Об этом писала, в частности, Н. Я. Мандельштам — об этом они мечтали с Осипом в беспросветное советское время.)
Но вот идеологии этой нет — а гадость существования, кажется, только усугубилась.
Старик Дали. Небольшие, тонированные “под небо” холсты — на каждом одна галочка-птичка (с прослеживаемой траекторией полета). Не умею, не знаю, как к этому относиться: то ли как к старческому маразму, то ли как к “неслыханной простоте”. Но как-то уж чересчур просто.
Тот прямодушный примитивизм, который был — не был в Руссо, вдруг комично сказался в ремесленниках, изготовлявших саркофаг для его праха (побывал сегодня — после лет 20 — в Пантеоне): в торце его (саркофага) резная дверца, в которую вдруг просовывается рука то ли с факелом, то ли с пучком цветов.
1 февраля .
На Крещение на Соловки жлобье летает теперь на персональных самолетах — окунуться в иордани (ночью на 19-е).
Когда есть вдохновение, о чем ни подумаешь — о том и напишешь, все удается. Выдергиваешь из воображения любые картины, образы, эпизоды, фантазии. Это я несколько громоздко называю непринужденностью направления изложения .
“Не только благо супругов, но общая польза всех людей требует, чтобы чистота браков оставалась незапятнанной” (Руссо).
3 февраля, воскресенье.
Сегодня после литургии на рю Дарю узнал про смерть Екатерины Фердинандовны , солж. тещи. Хорошо ее помню — и в Вермонте, и в последний раз — на Декабрьских вечерах в Пушкинском. Тихая и активная разом —
возила Игната на занятия музыкой — за три десятка километров в 70 лет…
Узнал и что родственникам Аксенова еще два дня назад предложили отключить сердце — финиш. И его вспомнил в нашу первую встречу в конце 70-х у Центрального телеграфа (я принес стихи для “Метрополя”) — в широкополой “чикагской” шляпе и белом плаще: было ему в ту пору под 50 — ореспектабельневший стиляга.
Надрывно-сентиментальное ханжество, с одной стороны (Руссо), и распад, разврат — с другой (де Сад, Шадерло де Лакло и т. п.). И между ними — французская революция. Багровая искра между двух полюсов.
Стендаль очистил прозу от пафоса и выспренностей Шатобриана и Руссо. А Пушкин — от сентиментальной гремучести Карамзина.
Выступая вроде бы против церковной фальши, сам становишься почему-то невыносимо фальшив (Руссо, Толстой).
