прикручивание снегурок, то ли на обе процедуры сразу.
Определенность информации об этих артефактах тем важнее, что для поэтики Хармса характерно постоянное напряжение между представлением о мире ноуменов и его игривыми проекциями в мир обыденных, вещных феноменов. Тем нужнее реальный комментарий для такого текста, как «Что это было?», с его сознательной метакогнитивной игрой в понимание/непонимание/трансцендентальную медитацию. И особенно — для ключевой строки «К ногам приделал две дощечки», где неясность фактической картины усугубляет абсурдность ее восприятия лирическим «я», а значит, и ту «неправильность» текста, которая взывает к его переносному прочтению. Иными словами, реальный комментарий нужен здесь как раз в точке риффатерровской «аграмматичности», знаменующей прорыв скрытого глубинного смысла поэтической структуры на ее поверхность, сигнализирующей о необходимости доискиваться этого смысла [2] . Проблема решающей интерпретационной роли реального комментария может быть таким образом поставлена в теоретическом плане.
К этому мы еще вернемся, а сейчас, чтобы подчеркнуть актуальность комментирования, представим себе, что Хармс действительно, как полагают многие, великий поэт и будет читаться во всем мире и столетия спустя, как Шекспир, и даже тысячелетия, как Гораций. На этот случай комментировать придется почти все. Читателям недалекого будущего надо будет объяснять, что такое очки, каковые (возникнув всего 700 лет назад) могут вскоре полностью уступить место сначала вставным линзам, затем лазерной коррекции зрения, а там и какой-нибудь совершенно безболезненной генной инженерии. Коньки и лыжи (которым в странах севера около 5000 лет), да, собственно, и болота, реки и леса и сегодня непонятны жителям жарких пустынь. А справка о том, что и во времена Хармса, как и сейчас, не существовало особого вида зимнего двоеборья с переключением с коньков на лыжи, может потребоваться любым его читателям уже в ближайшее время [3] .
Без подобных реальных комментариев рухнет весь замысел стихотворения, держащегося сначала на наивном непонимании, что речь идет о коньках, затем — на парадоксальном отождествлении конькобежца с лыжником и, наконец, на отказе от очков и на полной неразрешимости тайны крючков и дощечек. Вернее, загадочность останется и даже многократно увеличится, но примет тотальный, совершенно бесструктурный и лишенный тени юмора характер. Станет возможной пресловутая бесконечная игра означающих, порождая самые фантастические прочтения, скажем, образ незнакомца, проносимого по реке на спущенных с неба неведомых крюках. Не так ли иногда читаются темные места древних текстов, например видение Иезекииля о загадочных пришельцах, с их руками, крыльями и колесами внутри колес (Иез. 1: 4 — 28), принимаемое любителями воспоминаний о будущем за свидетельство давнего посещения земли инопланетянами?!
II
Проблемы темных мест Шекспира коснулся в своей хрестоматийной статье о «Макбете» один из вождей американской Новой критики Клиэнт Брукс, предложивший поучительное решение [4] . Он обратился к двум пассажам, своей нелогичностью настолько озадачивавшим шекспироведов, что неоднократно делались попытки исправить (emend) сомнительный текст. Вот они — в оригинале и в переводе М. Лозинского:
And pity, like a naked new-born babe,
Striding the blast, or heaven’s cherubim, horsed
Upon the sightless couriers of the air... (I, 7)
Here lay Duncan,
His silver skin laced with his golden blood;
And his gash’d stabs look’d like a breach in nature
For ruin’s wasteful entrance: there, the murderers,
Steep’d in the colours of their trade, their daggers
Unmannerly breech’d with gore... (II, 3)
И жалость, как младенец обнаженный
Верхом на вихре или херувим,
Несущийся на скакуне воздушном...
Здесь лежал Дункан;
Кровь золотом расшила стан сребристый;
