Творения и Гимны

Божия, когда нет в ней веры и упования. А кто не имеет любви, тот и от прочих добродетелей не получит никакой пользы, как утверждает тот же Павел.

О том, что можно и как можно узревать Бога в настоящей жизни, послушай опять божественнаго Павла, который говорит: видим ныне, якоже зерцалом в гадании, тогда же лицем к лицу: ныне разумею отчасти, тогда же познаю, якоже и познан бых (1 Кор. 13:12). Но те, как только услышат это, говорят: то был Павел. Я же говорю им на это: не был разве и Павел человек во всем нам подобострастный? Те опять отвечают: о, прегордый и самонадеянный человек! Кто когда являлся подобным Павлу? И ты дерзаешь сравнивать с Павлом нас грешных! — Отвечая им на это, не я, а сам же Апостол Павел велегласно взывает и говорит:: Христос прииде в мир, — слушайте! грешныя спасти, от нихже первый есмь аз (1 Тим. 1:15). Итак, он первый из грешников спасаемых; стань и ты вторым, стань третьим, стань четвертым, стань десятым, стань одним из тысяч и мириад спасаемых, — и сопричислишь себя к Апостолу Павлу, и тем почтишь Павла, как сам он говорит: подражатели мне бывайте, якоже и аз Христу (1 Кор. 11:1), и еще в другом месте: хощу, да вси человецы будут, якоже и аз (1 Кор. 7:7).

2. Таким образом, если хочешь похвалить или почтить Павла, надлежит тебе подражать ему и стать подобным ему в вере. Вот когда ты истинно почтишь его! И он примет тебя и будет хвалиться тобою, вменяя себе во славу, что ты склонился на слова его и последовал ему, и стал, как и он. Если же, — говоря, что было бы безчестием для Павла — думать, что другой–кто может стать, как и он, — ты презираешь спасение свое и нерадишь о нем; то знай, что насколько ты прельщаешь себя таким образом, настолько отвращается от тебе св. Павел и недоволен тобою. Хочешь ли, чтоб я доказал тебе, что ты гораздо более почтишь его и обрадуешь, и прославишь, если постараешься сделаться более великим и более близким к Богу, чем он? Слушай, что говорит сам Павел: молил — быхся сам аз отлучен быти от Христа по братии моей, сродницех моих по плоти (Рим. 9:3). Видишь? Он предпочитает сам отлучен быть от Христа, чтоб только ты спасся; а ты говоришь, что он сочтет для себя безчестием, если я захочу и возревную стать как он? Нет, брате мой, не так. Нет зависти у святых Божиих. Не ищут они преждевозлежания и большей пред другими чести и славы. У них, — у всех этих, от начала до конца веков, друзей и любителей Божиих, одно преждевозлежание, одно предпочтение, одна слава, услаждение и упокоение — выну зреть Бога. Те же, которые зрят Бога, чужды всякаго любопытства; они не могут отвратиться от лицезрения Божия, чтоб посмотреть на что–либо от мира сего, или на какого либо человека, или подумать о чем либо, несообразном с их устроением; но совершенно свободны от всякаго любопытства, и ум их не отходит к чему–либо другому; почему они, пока таковы, пребывают непадательными и не возвращаются опять на худое.

3. Но прошу тебя сказать мне: те, которые написали о том, что сказано пред сим, откуда это узнали? Равно и тот, кто теперь пишет об этом, откуда знает то? Скажи ты, чье все это? — Конечно, говоришь, это человеческое, дело человека суть слова сии. — Но говоря так, показываешь, будто знаешь внутреннее состояние души другаго человека. А св. Павел что говорит? — кто весть от человек яже в человеце, точию дух человека живущий в нем? (1 Кор. 2:11). Но если трудно для человека знать с точностию внутреннее человека, яко человека: то как возможно ему познать, что есть в ком божеское, т. е. те изменения и состояния, какия бывают во святых под действием созерцания Бога? С другой стороны, если слова те суть, как ты говоришь, дело человека, яко человека, то явно, что и мысли, содержащияся в тех словах, суть дело человеческое. Но то, что содержится в тех словах, не должно быть называемо мыслями (???????, чем либо умозрительным), а созерцанием истинно сущаго: ибо мы говорим о том по созерцанию. Почему и сказываемое должно быть именуемо паче повествованием о созерцаемом, а не помышлением (?????). Помышлением должно называть думание, рождаемое в уме, по поводу какого– либо желания, или дела, еще не сделаннаго, т. е. думание о том, как сделать какое–либо добро или худо, еще не сделанное, которое из думания потом переходит и в дело, так что помышление есть начало дела, какое имеет быть совершено нами как и о Боге говорит Григорий Богослов: «вопервых, измышляет Бог небесныя силы, и мысль стала делом». — Итак удостоверься, что слова наши не о не сущем и не явленном говорят, но о том, что уже состоялось, и что от видения и созерцания сего заимствуется сказание, какое мы делаем о том; подобно тому, как, когда кто хочет например разсказывать о доме каком, или о поле, или о царском дворце, или о зрелище, надо наперед видеть и хорошо размотреть все такое, и потом уже со знанием дела разсказывать о том. Кто может сказать что сам от себя о каком либо предмете, котораго прежде не видал? И откуда ему взять сказать что либо о том, чего совсем не видал? — Да и всеконечное есть безсмыслие и невежество говорить о том, чего не видел и не знаешь. Если таким образом о видимом и земном никто не может сказать что–либо верное, не видев того своими глазами; то как можно сказывать и извещать что–либо о Боге, о божественных вещах и о святых Божиих, т. е. какого общения с Богом сподобляются святые и что это за ведение Бога, которое бывает внутри их и которое производит в сердцах их неизъяснимыя воздействия, — как можно сказать о сем что–либо тому, кто не просвещен наперед светом ведения?

Но когда слышишь о свете ведения, не думай, что это есть только ведение без света; потому что это не называется сказанием или словом ведения, но светом ведения, или ведательным светом, поколику свет сей раждает в нас ведение: ибо невозможно иным способом познать кому–либо Бога, кроме созерцания света, посылаемаго от сего самаго света (т. е. Бога). Как тот, кто разсказывает другим о какой–либо стране, или каком человеке, разсказывает то, что видел и что знает, а те, которые слушают его, не могут по одному слуху познать того человека или ту страну так, как знает их видевший и разсказывающий: так и о небесном Иерусалиме, о Боге, невидимо в нем обитающем, о пресветлой славе лица Его, о действии и силе Святаго Духа, т. е. света, никто ничего не может сказать вернаго, если не увидит наперед умными очами души своей сего света и не познает точно осияния и действия его внутри себя самого. Тот же, кто слышит из Божественнаго Писания о тех, кои видели Бога благодатию Св. Духа и говорят о Боге, тому одному научается, что видит написанным в Писании, почему не может сказать о себе, чтобы познал Бога чрез одно слышание написаннаго. Ибо как можно познать того, кого не видишь? Если не можем мы чрез одно видение познать человека, котораго видим, то как возможно нам познать Бога чрез один слух? Свет есть Бог, и созерцание Его есть как свет; почему чрез узрение света бывает первое ведение, которым познается, что есть Бог.

Как в отношении к человеку, о коем сначала слышит кто, а потом видит его, бывает, что слышавший тогда лишь, когда уже увидит его, познает, что это тот самый человек, о коем он слышал, — или даже и этим способом не может он удостовериться в сказанном, потому что, сколько бы ни говорил тебе кто о другом, не можешь ты, увидев его, по одному этому слуху познать и увериться, что это тот самый человек, о коем ты слышал, но колеблешься и спрашиваешь или его самого, или другаго кого, кто его знает, и тогда удостоверяешься, что это тот самый: так точно бывает и в отношении к Богу, что когда увидит кто Бога, Ему явившагося, то видит свет и видя его дивится, но не узнает тотчас, кто есть тот, кто явился ему, и не осмеливается вопросить Его: ибо как ему спрашивать Его, когда не может очей своих поднять, чтоб получше разсмотреть, что это такое, но смотрит с великим страхом на стопы того, кто явился, зная лишь, что есть кто–то явившийся ему? Но если близко от него находится тот, кто прежде сказывал ему, что видел Бога, то идет к нему и говорит: о, отче! я видел то, о чем ты говорил мне. Тот спрашивает его: что ты видел, чадо мое? Видел я, отче, свет некий сладчайший; но что это была за сладость, не могу выразить. Когда говорит он это, сердце его трепещет от радости и ликует, и пламенеет любовию к тому, кто явился ему. Потом опять начинает он говорить со многими теплыми слезами: как явился мне, отче, свет оный, тотчас исчезла келлия моя, исчез мир, отбегши, как кажется, от лица того, кто явился мне, и остался я один со светом оным, — и не знаю, отче, в теле ли я был там тогда, или вне тела; тогда не понимал я, был ли облечен в это тело и носил ли его; впрочем сознавал, что я существую и что есть во мне неизреченная радость, и любовь и пламенение сердца великое, и слезы рекою текли у меня, как и теперь текут, как видишь. Тот говорит ему в ответ: это Тот, о коем я говорил тебе; — и с этим словом тотчас опять узревает Его. — С сего времени более и более очищается он, и очищаясь приемлет дерзновение и спрашивает самого явившагося, говоря: ты — Бог мой? Тот отвечает: я Бог, соделавшийся человеком для тебя, чтоб и тебя сделать богом, — и вот, как видишь, сделал и буду делать. Если таким образом пребудет он в плаче и слезах, и в смиренном к Богу припадании, то начинает мало–по–малу более познавать, яже суть Божия, и, достигнув сего, уразумевать волю Божию святую, угодную и совершенную. Ибо если не узрит кто Бога, то не может и познать Его; а если не познает Его, не может познать и святую волю Его.