Творения и Гимны

то не постыдитесь дать слух словам моим, и узнайте это от меня: ибо написано: аще ли тому откроется седящему, первый да молчит (1 Кор. 14:30).

2. Итак от чего же бывает, что иной нескоро и нелегко приходит в сокрушение, а иной — скоро и легко? Выслушай! — Нелегко и нескоро приходящии в сокрушение бывает таким от злаго произволения своего, от лукавых помыслов своих и недобрых дел; а скоро и легко приходящий в сокрушение 6ывает таким от добраго произволения своего, от добрых помыслов и дел благих. Если хочешь удостовериться в этом, подумай и разсуди все, как что бывает, и найдешь, что многие люди, бывшие добрыми, от трех этих вещей, — произволения, помыслов и дел, сделались худыми; и напротив многие, бывшие худыми, чрез них же сделались добрыми. — Люцифер от чего пал? Не от лукаваго ли произволения и помысла пал он? Каин от чего, скажи мне, сделался братоубийцею? Не потому ли, что по злому произволению своему себя предпочел Творцу своему Богу? Не лукавым ли помыслом последовав, позавидовал он брату своему и убил его? Саул, чем движим будучи, искал схватить и убить Давида, котораго прежде любил как самого себя и почитал очень, как благодетеля своего? По естественной какой необходимости было это, или от злаго произволения? Явно, что от злаго произволения; ибо по естеству никто никогда не бывал злым. Бог не есть Творец тварей злых, но добрых зело, — яко по естеству и истине благий. Также, чем были движимы разбойники, распятые со Христом, что один из них говорил: аще ты еси Христос, спаси Себе и наю, а другой, попереча ему, говорил: ни ли ты боишися Бога? И мы убо достойная по делом наю восприемлева: сей же ни единаго зла сотвори? От чего, скажи мне, один разбойник говорил злыя, а другой — добрыя и богочестивыя речи, и один спасся, а другой пошел в ад? Не были ли они оба подвигнуты к тому один злым произволением и лукавыми помыслами, а другой благим произволением и добрыми помыслами? От помыслов, ведь, зависело, что один не веровал, а другой уверовал и сказал: помяни мя Господи во царствии твоем (Лук. 23:39—42). Но оставлю другие примеры, потому что их очень много, — из того, что скажу вам сейчас, яснее всего можете вы увидеть, что всякий по самовластию произволения своего бывает или сокрушенным и смиренным, или ожестелым и гордым. Бывает нередко, что два человека одного мастерства, одной веры, одинаковаго нрава, т. е. злые, немилосердные, жестокосердые, безчеловечные, плотолюбивые, сребролюбивые, наделавшие много злых дел, — оба, отрекшись мира, вступают в монастырь и делаются монахами. Но один из них решительно отстает от всего худаго и во всякой преуспевает добродетели с горячею верою и усердием, а другой делается еще хуже, чем был прежде. По какой причине не могли они оба одинаково исправными явиться в добродетели, как прежде одинаковы были по худонравию? Не от того ли это произошло, что один все прискорбное ради Бога встречаемое претерпевал охотно с добрым произволением? Не от того ли, что, как только вступил в монастырь, стал он внимать добре Божественным Писаниям и сам от себя, от своего произволения предпочитал делать всегда доброе, — подражать наиболее добродетельным и соревновать им в постах, в молитвах и молениях, в молчании, в сокрушении, в слезах, в воздержании от сладких яств, в удалении от суетных и безполезных бесед, от гнева, раздражения и брани, в охотном перенесении поношений, скорбей и лишений, в избрании себе низких и последних занятий и дел, в непоперечении и безропотности, когда настоятель даст какое послушание, и в исполнении его со всею охотою, в занимании всегда последнейшаго места и в почитании себя худшим всех? Или, короче сказать, не от того ли, что он с самаго начала положил неотступно исполнять все, чему учат Божественныя Писания, чтоб улучить милость и прощение содеянных прежде злых и обрести дерзновение пред Богом? А другой делал все противное тому, по злому нраву своему, оставшись лукавым, как был прежде монашества, чтоб не сказать, худшим чем был прежде?

Так и всякий человек бывает смиренным и удобосокрушительным или жестокосердым и безчувственным, не по естеству, но от добраго или злаго произволения своего. Ибо, скажи мне, как может умилиться душею, или испустить каплю слезную из очей своих тот, кто кружится там и здесь, почти каждый день, и заботы никакой не имея ни о молитве, ни о чтении, ни о молчании и уединении, но иной раз, во время службы, ведет беседу с теми, которые стоят подле него, и чрез то лишает добраго плода от бывания на церковном последовании не только себя, но и тех, с коими разговаривает, — в другой раз пересмеивает и пересуждает благочестивых и добродетельных братий, а то и самого игумена? Как может придти в сокрушение тот, кто любопытно разузнает обо всех монастырских делах, равно как о делах и жизни каждаго из братий, и при встречах одному говорит: вчера я слышал то и то, другаго спрашивает: слышал, что случилось с тем бедным братом, — или знаешь, какая беда с таким–то? Такой когда найдет свободное время вспомнить о своих собственных грехах, чтоб поскорбеть о них и поплакать о себе самом? Опять и тот, кто выходит из церкви во время чтения, садится около ея или вдали от нея и начинает разговаривать с другими, причем то он говорит что нибудь, то другие, и ведут речи безполезныя, говоря один: слышали, что сделал игумен с таким–то братом? другой: а если я вам скажу, что сделал игумен с таким–то бедным, то что вы тогда скажете? — Итак, ведя такия и еще худшия этих беседы, и занимаясь такими пустяками, будет ли он иметь время придти в чувства, подумать о своих согрешениях и поплакать об них?

Кто не внимает божественным словесам, не кладет на уста свои печати молчания, не заключает ушей своих от слушания суетных и безполезных речей, не помнит страшнаго дня суда и страшнаго судилища Христова, в котором имеют предстать пред Него все обнаженными, чтоб дать отчет во всем, что делали в продолжение жизни своей, тому как можно стяжать слезы и сокрушение, чтоб горько оплакивать себя, хотя бы он прожил в монашестве более ста лет? Как можно, чтоб возскорбел когда нибудь и поплакал пред Богом о душе своей тот, кто ищет первенства и домогается впереди всех стоять в церкви и выше всех возседать на трапезе, и из–за этого всегда воюет и печалится? Равно и тот, кто, придумывая извинения себе во грехах, уверяет, что он слаб и немощен, тогда как здоров и крепок и молод, и, сравнивая себя в церкви с теми, которые много потрудились и много лет провели в подвижничестве, говорит: чем я ниже такого–то и такого–то, что тот опирается (на посох), или приседает (на стасидии), или идет на клирос и становится наряду с клиросными, не будучи достоин занять и последнейшаго места: как может таковый познать немощь души своей, чтоб возстенать о том из глубины сердца, придти в умиление и пролить из очей своих слезы?

Тщеславие предает такого нерадению и не дает уже ему более ни за каким делом пребывать с терпением: безпечно и лениво стоит он на церковной службе, и часто заводит пустыя беседы с теми, кои стоят подле него и находят удовольствие в том, чтобы слушать его. Таким образом безчувственно, без печали и сокрушения сердечнаго, приходит он в церковь, простаивает все последование службы, с духовными и благоговейными отцами, — и выходит из нея без всякой пользы, не чувствуя в душе ни малейшаго изменения на лучшее, — того изменения, какое дается Богом ради сокрушения подвизающимся достодолжно. Думает он, что для него достаточно того одного, чтоб не пропускать определенных служб, т. е. утрени, вечерни и часов, и что этим способом он может преуспеть во всякой добродетели и придти в меру совершенных духовным во Христе возрастом. Я знал немало таких, коими обладает такое самообольщение. Они всячески заботятся о том, чтоб не впасть в какой либо видимый, плотской грех, но о том, как избежать грехов мысленных и сердечных, никакой совершенно не имеют заботы, и думают, что улучат спасение чрез то одно, что ходят на все службы, не прилагая к сему ничего другаго, то–есть, ни непрестанной молитвы, ни молчания уст, ни бдения, ни строгаго воздержания, ни духовной нищеты, ни смирения, ни любви. Но не так это, братия мои, не так. Бог не смотрит на лице, ни на внешнее благочиние, ни на взывания наши, а смотрит на сердце сокрушенное и смиренное, безмолвное и богобоязненное. Так Он сам говорит чрез пророка: на кого воззрю, токмо на кроткаго и молчаливаго и трепещущаго словес Моих? (Ис. 66:2).

Но что сказать о тех, которые пристают к настоятелям — дать им служение, котораго они недостойны? — Одни из таких, — те именно, которые заботятся выдерживать лишь внешний порядок благочестной жизни, или, лучше сказать, которые имеют в виду лишь выгоды и славу и вообще настоящия привременныя блага, — так говорят честный отче! Ужели не достоин и я послужить монастырю и братиям? Или такой–то и такой–то монах достойнее меня к такому–то и такому–то послушанию, и лучше умеет вести дела такого рода, чем я? Если хочешь, испытай и меня, и увидишь, что я гораздо лучше их поведу эти дела. Другие же, — те, которые безпечны и ленивы и притворяются немощными телесно, которые лишь вчера и завчера пришли из мира и исполнены тмами грехов, и которые, никаких еще не понесши послушаний и нисколько не потрудившись и не попотевши над делами обительскими, идут, как я сказал, становятся вместе с теми, которые уже много потрудились, — и приседают и себе наряду с ними. Если кто из сих последних, стоя подле, скажет кому–либо из таковых: поди, брате, на определенное тебе место и стой там,