Власть Талисмана

революционные мелодии.

Жан-Луи Давид, заведовавший этим странным празднеством, был народным героем с самого начала революции. Многие его картины, изображавшие героизм и республиканские добродетели, становились культовыми объектами для Парижан. Пламенный революционер, Давид прославился не только своими произведениями, но и красноречивыми философскими выступлениями в Национальном собрании. Он был в числе тех, кто громко требовал смертного приговора для Людовика XVI в 1792 году. Некоторые более радикальные революционные фракции, такие, как санкюлоты, даже считали его мессией, явившимся для возрождения духа Франции, и Давид относился к этой роли со всей серьезностью.[1380]

Изгнание церкви

За год до гильотинирования Людовика XVI и Марии-Антуанетты ультрарадикальная фракция среди революционеров начала кампанию по избавлению Франции от христианства, рассматривая его как нежелательный аспект старого режима, не соответствующий новой республике и ее идеалам.[1381] Значение этой инициативы в полной мере проявилось в октябре 1793 года, когда священники и монахи по всей Франции были вынуждены публично отрекаться от своего духовного сана, а имущество их церквей и монастырей конфисковывалось государством.

Члены ультрарадикальной группы в Национальном конвенте — новое название Национального собрания после его переформирования в сентябре 1792 года — называли себя «эбертистами».[1382] Именно они были наиболее рьяными сторонниками дехристианизации. Их лидерами были Пьер Гаспар Шометт, видный член парижской Коммуны, и популярный журналист Жак-Рене Эбер.

Эбер выпускал радикальную газету под названием Le Реrе Dushene, расходившуюся широким тиражом в дни революции. И Эбер, и Шометт были ревностными франкмасонами.[1383] В августе 1792 года Эбер стал лидером ультрарадикального клуба Кордельеров, ранее находившегося под управлением Максимилиана Робеспьера, Жан-Поля Марата и Жоржа Дантона (так называемый Триумвират).

По-видимому, такие радикалы, как Шометт и Эбер, хотели не только изменить государственный строй во Франции, но и преобразить саму душу нации. Интересный рассказ об этих событиях оставила писательница XIX века баронесса Эммуска Орци, прославившаяся своей книгой «Алая гвоздика». Хотя она писала художественные произведения, ее истории были основаны на исторических событиях и превосходно уловили настроения, царившие в революционной Франции:

«Париж 1793 года… Вперед и только вперед! Это дикий всепобеждающий поток, над которым веют ветры анархии и терроризма, похоти, крови и ненависти, настоящий ураган ужаса и разрушений. Вперед и только вперед! Франция вместе с Парижем и всеми своими детьми вовлечена в слепую, безумную гонку. Она отвергает могущественную коалицию — Австрию, Испанию, Англию, Пруссию, объединившуюся для прекращения бесчинств, — она отвергает вселенную и самого Бога! О, Париж в сентябре 1793 года! Город кровавых жертв, опустившийся в пучины человеческой деградации! Франция похожа на огромного монстра, пожирающего самого себя… Вот твоя награда, могучая и священная революция, апофеоз равенства и братства, вызов упадочническому христианству!

Тигр-людоед облизал свои мощные челюсти и на мгновение задумался. Грядет что-то новое и удивительное! У нас есть новая революция, новый суд, новые законы! Что дальше? Ну конечно же! Почему великий интеллектуальный Париж раньше не додумался до такой замечательной вещи? Новая религия!

Христианство устарело; его священнослужители — аристократы, богатые угнетатели народа, а церковь — еще одна разновидность тирании. Так давайте же заведем новую религию, если мы уже приложили столько усилий, чтобы разрушить старую! Разрушать! Всегда разрушать! Церкви разграблены, алтари осквернены, священники и настоятели монастырей убиты, но этого недостаточно, нужна новая религия, а для этого нужно изобрести нового бога. «Человек — прирожденный идолопоклонник»? Очень хорошо! Пусть народ получит новую религию и нового бога. Но стойте! Не Бога — ибо Бог подразумевает королевскую власть и все то, на что обрушилась могучая длань французского народа, — не Бога, а богиню! Идола! Игрушку!

Париж возжелал новой религии… И вот серьезные люди, пламенные патриоты и безумные энтузиасты заседают на ассамблее Конвента и всерьез обсуждают возможность обеспечить новое божество теми средствами, которые ему потребны. Думаю, Шометт первым решил проблему… Шометт первым обнаружил, какая новая религия нужна Парижу. «Пусть у нас будет богиня Рассудка, — сказал он. — Пусть народ радуется и танцует вокруг погребального костра старой религии, а новая богиня будет с торжествующей улыбкой наблюдать за этим. Богиня Рассудка! Единственное божество, которое наша новая и обновленная Франция будет признавать в грядущие столетия!»

Эта страстная речь была встречена громкими аплодисментами. «Пусть будет новая богиня! — кричали серьезные господа из Национальной ассамблеи. — Богиня Рассудка… Эта богиня должна быть прекрасной… но не слишком юной… Рассудок может идти рука об руку только со зрелым возрастом… Она должна быть одета на античный манер… Ее нужно нарумянить и раскрасить… О да, это будет блистательный праздник, благодаря которому народ Франции ощутит прикосновение руки, правящей судьбами всех людей. Да здравствует богиня Рассудка и Робеспьер, пророк ее!»

В эти ужасные годы (1793–1794) по всей Франции грабили и оскверняли церкви и соборы и, к ужасу папы римского, здания превращали в «храмы» для нового культа богини Рассудка, которую также называли «Свободой» или «Природой». В своей книге «Женщины-святые» писательница Кэтлин Джонс подробно описывает эти события: «В дни якобинского террора священники и монахи оказывались перед угрозой гильотины, и многие погибли, отказавшись поклясться у верности новому режиму и отвергнуть свое призвание. Вооруженные отряды закрывали церкви, снимали колокола, уничтожали алтари и распятия, устраивали костры из священнических облачений и исповедальных кабинок Популярным зрелищем был священник, публично отрекающийся от своего сана, а для мирян изобрели обряд «раскрещения». Любое общественное и частное обращение к Богу находилось под запретом. Десятого августа 1793 года художник Жак-Луи Давид, один из энергичных сторонников революции, организовал светскую церемонию принятия новой конституции. На месте Бастилии воздвигли огромную статую богини Природы [Исида], из грудей которой струи воды лились в бассейн. Учредили новый календарь, который начинался не от Рождества Христова, а от провозглашения республики. Месяцы получили новые названия, была введена десятидневная неделя (декада).

Праздники Рождества, Пасхи, Троицы и Преображения были отменены вместе с днями памяти христианских святых. Взамен учредили 36 новых праздников, по одному на каждую декаду, в честь рассудка, мужества, материнства, воздержанности, ненависти к тиранам и прочих идеалов режима. Десятого ноября в парижском соборе Нотр-Дам проводился большой праздник Рассудка, а сам Нотр-Дам был переименован в храм Свободы.

Новая система имела разные проявления в регионах Франции: местные чиновники организовывали празднества, варьировавшие от невинных языческих обрядов до прямого возбуждения общественной ненависти против любой религии. В Гавре добропорядочную девушку на один день делали богиней Рассудка и подносили ей цветы с ритуальными танцами; на юге, в Пуатье, проводили гротескные церемонии, где людей, одетых заклинателями, священниками, папами, монахами, ангелами и монашками, прогоняли через церковь Сен-Поршад».[1384]

Кибела-Исида

Профессор Франсуа Олард (1849–1928), уважаемый историк французской революции, несколько принижает роль этих событий, утверждая, что антиклерикальное движение было не таким радикальным, как считают большинство историков.[1385] Но Олард сам был воинствующим антиклерикалом и, вероятно, имел предвзятое мнение по этому вопросу. Многие другие французские историки и специалисты по периоду французской революции, такие, как Мишель Вовель, директор Института истории революции в Париже, придерживаются совершенно иной точки зрения: