– Да, очень, – отвечал он.
– Значит, они хотели бы видеть тебя как можно более счастливым?
– Конечно.
– А думаешь ли ты, что счастлив человек, пребывающий в рабстве и которому не дано совершить ничего из того, к чему он стремится?
– Нет, клянусь Зевсом! – отвечал он.
– Значит, если отец и мать тебя любят и стремятся к твоему счастью, ясно во всех отношениях, что они проявляют заботу о том, чтобы тебе было хорошо.
– Да и как же иначе? – молвил он.
– Следовательно, они разрешают тебе делать все, что заблагорассудится, и не бранят тебя и не препятствуют исполнять твои желания?
– Нет, клянусь Зевсом, бранят и многое мне запрещают.
– Что ты говоришь? – воскликнул я. – Желая тебе счастья, они мешают исполнению твоих желаний? Скажи же мне вот что: если ты пожелаешь покататься на одной из колесниц твоего отца, взяв вожжи, когда он участвует в состязании, разрешит он это тебе или запретит?
– Клянусь Зевсом, не разрешит, – отвечал он.
– А кому он это разрешит?
– У отца есть возница, которому он платит.
– Что ты говоришь? Наемнику больше, чем тебе, доверяют делать с лошадьми все, что ему угодно, и вдобавок платят ему за это деньги?
– Но что же тут удивительного? – спросил Лисид.
– Однако, думаю я, упряжкой мулов тебе разрешают править и, если ты пожелаешь, стегать их кнутом?
– Да как же, – воскликнул он, – можно мне это разрешить?!
– Что же, – спросил я, – никому не разрешается их стегать?
– Конечно, разрешается, – сказал он, – погонщику мулов.
– Свободному или рабу?
– Рабу.
– Похоже, что раба они ставят выше тебя, своего сына, и доверяют ему свое имущество больше, чем тебе, разрешая ему делать все, что он пожелает; тебе же они это запрещают. Но скажи мне еще: позволяют они тебе управлять самим собою или и этого тебе не доверяют?
– Но как, – возразил он, – могут они мне это доверить?
– Однако кто-то тобой управляет?
– Вот он, мой воспитатель[13], – отвечал Лисид.
– Будучи рабом?
– Что ж тут такого? Ведь это наш раб, – сказал он.
– Чудно это, – молвил я, – когда свободный человек находится под властью раба. А что же делает он в качестве твоего воспитателя?
– Он отводит меня в школу, к учителю.
– Значит, тобою управляют также учители?
– Разумеется.
– Много же над тобой поставлено повелителей и господ волею твоего отца. Но когда ты возвращаешься домой, к своей матери, она разрешает тебе, когда ткет, делать все, что тебе угодно, с шерстью или ткацким станком – чтобы ты был у нее счастливым? Наверное, она не запрещает тебе хвататься за ее станок, челнок или другие шерстопрядильные инструменты?
– Нет, клянусь Зевсом! – воскликнул он, рассмеявишсь. – Не только запрещает, но был бы я бит, если бы позволял себе это.
– О, Геракл! – вскричал я. – Уж не обидел ли ты чем-нибудь своего отца или мать?
– Нет, клянусь Зевсом, никоим образом, – отвечал он.
– Но за что же они столь ужасным образом мешают тебе быть счастливым и делать, что тебе вздумается, и воспитывают тебя так, что в течение целого дня ты кому-то подчиняешься, – одним словом, так, что ты не имеешь возможности делать почти ничего из того, что ты хочешь?
