Сократ. Что устойчивое, чистое, истинное и то, что мы называем беспримесным, может быть направлено либо на это, то есть на вечно пребывающее тождественным себе и совершенно несмешанным, либо на то, что наиболее сродно с ним; все прочее надо назвать второстепенным и менее значительным.
Протарх. Ты говоришь сущую правду.
Сократ. Не будет ли наиболее справедливым назвать прекрасные эти вещи прекрасными именами?
Протарх. Конечно.
Сократ. А не самые ли почтенные имена – «ум» и «разумение»?
Протарх. Да.
Сократ. Стало быть, если эти имена правильно применены к мыслям о подлинном бытии, то их можно назвать вполне подходящими.
Протарх. Совершенно верно.
Сократ. А ведь имена, которые я предложил обсудить в самом начале, были как раз вот эти.
Протарх. Да, Сократ.
Сократ. Хорошо. Итак, если бы кто-нибудь сказал нам, точно творцам, о смеси разумения и удовольствия,
что они лежат перед нами, как то, из чего и в чем нужно что-либо изготовить, тот дал бы, таким образом, хорошее сравнение.
Протарх. И даже очень.
Сократ. Так не попытаться ли нам произвести это смешение?
Протарх. Почему бы нет?
Сократ. Но не правильнее ли будет предварительно сказать и напомнить себе следующее…
Протарх. Что именно?
Сократ. То, что мы и раньше вспоминали: есть хорошая пословица, что дважды и трижды нужно повторять прекрасное[55].
Протарх. Почему бы и нет.
Сократ. Ну так с богом! Сказанное тогда, думается мне, было сказано вот как…
Протарх. Как?
Сократ. Филеб утверждал, что удовольствие – правильная цель для всех живых существ и все они должны к ней стремиться, что это – благо для всех и оба этих наименования – «хорошее» и «приятное» – справедливо прилагаются к единой вещи одной природы.
Сократ же утверждал, что вещь эта не одна, но, согласно именам, их две и что благо и удовольствие имеют отличную друг от друга природу и области блага более причастно разумение, чем удовольствие. Не так ли было сказано тогда, Протарх?
Протарх. Именно так.
Сократ. Однако не были ли мы согласны в этом и тогда, и теперь?
Протарх. В чем?
Сократ. В том, что природа блага отличается от всего прочего.
Протарх. Чем, Сократ?
Сократ. Тем, что живое существо, которому оно во всех отношениях, всегда и вполне присуще, никогда не нуждается ни в чем другом, но пребывает в совершенном довольстве. Не так ли?
Протарх. Именно так.
Сократ. А не пытались ли мы в своем рассуждении ввести порознь удовольствие и разумение в жизнь каждого – удовольствие, не смешанное с разумением, и разумение, не содержащее в себе ни малейшей примеси удовольствия?
Протарх. Пытались.
Сократ. Но не показалось ли нам тогда, что ни то ни другое само по себе ни для кого не достаточно?
Протарх. Как не показаться!
Сократ. Если же мы сделали тогда какое-либо упущение, то пусть теперь кто-нибудь,
