самым могущественным и особенно действенным?
Клиний. Необходимо признать, что движение, способное двигать само себя, неизмеримо выше других; все остальные виды движения стоят на втором месте.
Афинянин. Хорошо. Следовательно, нам придется сделать одно или два изменения в том, что сейчас было не вполне правильно сказано.
Клиний. О каких изменениях ты говоришь?
Афинянин. Пожалуй, мы не вполне правильно назвали этот вид десятым.
Клиний. В каком смысле неправильно?
Афинянин. Согласно нашему рассуждению, этот вид движения является первым как по своему происхождению, так и по мощи;
а тот вид, который только что нескладно был назван девятым, будет после него вторым[19].
Клиний. Что ты имеешь в виду?
Афинянин. Вот что: если один предмет у нас производит изменение в другом, а тот, другой, в свою очередь всегда производит изменение в третьем, то найдется ли среди подобных предметов такой, который впервые произвел это изменение? И может ли предмет, движимый иным предметом, стать первым из предметов, вызывающих изменения? Ведь это невозможно. Зато когда предмет движет сам себя и изменяет другой предмет, а этот другой – третий и так далее,
то есть когда движение сообщается бесчисленному количеству предметов, то найдется ли какое-нибудь иное начало движения всех этих предметов, кроме изменения этого движущего самого себя предмета?
Клиний. Ты совершенно прав. С этим надо согласиться.
Афинянин. Зададим себе еще такой вопрос и сами же на него ответим: если бы все вещи тотчас же после своего возникновения остались неподвижными, как это осмеливается утверждать большинство людей, какое движение из перечисленных выше должно было бы необходимо возникнуть среди них первым?
Разумеется, то, что движет само себя[20]. В самом деле: до того времени оно не могло подвергнуться изменению под влиянием другого [предмета], потому что в вещах тогда вовсе не было перемен. Следовательно, первоначало всех видов движений, первым зародившееся среди стоящих вещей и движимых, есть, по нашему признанию, самодвижущееся, наиболее древнее и сильное из всех изменений; а ту вещь, что изменяется под влиянием другой и затем приводит в движение другие вещи, мы признаем вторичной.
Клиний. Сущая правда.
Клиний. Да?
Афинянин. Если бы мы увидели зарождение этого первоначала в земляной, водной или огнеобразной среде[21] – все равно, в чистом ли виде будет эта среда или в смешанном, – как бы мы назвали подобное состояние?
Клиний. Ты меня спрашиваешь, назовем ли мы это жизнью, раз оно само себя движет?
Афинянин. Да.
Клиний. Конечно, жизнью – чем же иным?
Афинянин. Что же, когда мы в чем-либо замечаем душу, не должно ли согласиться, что это – то же самое, то есть жизнь?
Клиний. Конечно.
Афинянин. Запомни же это, ради самого Зевса! Не допустишь ли ты также, что о каждой вещи мы можем мыслить трояко?
Клиний. Что ты имеешь в виду?
Афинянин. Во-первых, сущность вещи, во-вторых, определение этой сущности, в- третьих, ее название. И относительно всего бытия могут быть заданы два вопроса.
Клиний. Какие?
Афинянин. Можно предложить название какой-либо вещи, а спросить относительно ее определения или же, наоборот, предложить ее определение, а спросить относительно имени. Не правда ли, о чем-то подобном хотим мы и теперь сказать?
Клиний. О чем же именно?
Афинянин. О двучленности всех вещей, а также и числа. Применительно к числу это получает название «четное». Определение же этого названия: «число, делящееся на две равные части».
Клиний. Да.
