физиотерапевтическому. В результате сконструированного медициной в последнее время представления о том, что удовлетворяющих всем требованиям «нормы» рождений в природе не существует, само медицинское вмешательство в процесс беременности и родов, а также в организм новорожденного и родильницы, стало восприниматься как «норма».
Представление о медленном, постепенном «программировании» через поведение беременной свойств будущего ребенка, недостаточно удовлетворяет потребность сознания в мифологизации. Потому в нашей культуре, как и во многих других, были сконструированы «кульминационные», маркированные во времени моменты, когда задается программа всей жизни, судьбы человека — это моменты зачатия и рождения ребенка. Несоответствие человека «норме» может быть спровоцировано в момент зачатия (мифологема «пьяного зачатия») и в момент родов (мифологема «родовой травмы»). Мы говорим здесь именно о культурных коннотациях этих явлений: в нашей культуре они маркированы, ожидаемы, практически стали вариантом нормы: — Чего нельзя делать в день зачатия? — Пить; — Чего следует более всего опасаться при родах? — Родовой травмы. Контроль за соблюдением этих требований предписывается медикам: они должны предотвратить пьяное зачатие (при помощи просветительской работы) и родовую травму (путем «правильной» организации родов).
Оценка степени соответствия ребенка «норме» с одной стороны, официально фиксируется в медицинской карте, с другой стороны эксплицируется в устных комментариях врачей. Во время беременности комментируются размеры плода, его активность, его положение в матке. При ультразвуковом исследовании выявляются конкретные патологии и особенности ребенка. При родах и позже в родильном доме комментируются и соотносятся с «нормой» отличительные телесные качества ребенка (рост, вес, размеры и форма отдельных частей тела, наличие волос, родинок, соответствие стандартам красоты и т. п.), его поведение («сразу закричал», «хорошо сосет», «спокойный»), а также физическое и психическое состояние («слабый», «вялый»). На основе этих замечаний начинает конструироваться судьба ребенка, его характер: при помощи вербального описания, через обретение «легенды» он «вводится» в социум, в чем-то соответствуя его ожиданиям, но и обладая некими личностными особенностями. К этому «началу пути» часто в дальнейшем будут обращаться за объяснением различного рода девиаций в организме и поведении человека («конечно — он и родился-то слабый, асфиксичный, закричал не сразу…» и т. п.) (ср. Седакова 1997: 7).
Помимо словесного «оформления» ребенка и включения его в социум вербальными средствами, медики осуществляют «доделывание» ребенка, превращение его из «нелюдя» в человека и на уровне акциональном — его обмывают и одевают. В то же время он еще некоторое время остается не вполне человеком: одевают его не в одежду, а заворачивают; у него нет имени — он просто «ребенок»; его состояние в первые недели жизни считается опасным, и он подлежит изоляции — сначала в родильном доме, потом в родительском (прежде это связывалось с боязнью нечистой силы, сглаза, теперь же — с возможностью проявления патологий и «открытостью» к различным заболеваниям).
В русской традиционной культуре символическим «отделением» ребенка от матери, наряду с прочими необходимыми действиями по передаче, «сдаванию с рук на руки» ребенка социуму ведали бабки. В ритуале связь ребенка с матерью символизирует принадлежность обоих к сфере «чужого». Бабки обрезали пуповину, отлучали ребенка от груди, «развязывали» шаги, речь, впервые стригли волосы и ногти. Их приглашали принять участие в этих культурно сконструированных «вехах», символически разделяющих разные периоды жизни ребенка, связанные в глазах культуры с овладением определенными навыками, все более и более приобщающими человека к жизни социума.
В настоящее время «отделительные» и в то же время способствующие интеграции ребенка в социум функции выполняют врачи. Они конструируют представления о том, до какого возраста следует кормить ребенка грудью, когда начинать докармливать его «взрослой» пищей, в каком возрасте он должен начать ходить, говорить, пользоваться горшком и т. п.: «Он вполне еще имеет право писать в штаны»; «Как — Вы все еще кормите?».
В последнее время в трудах по психологии материнства незримая связь, соединяющая ребенка с матерью, как бы «материализовалась» и стала называться специальным термином «бондинг». Плодом адаптации представлений о бондинге народным сознанием явилась популярность практик позднего перерезания пуповины, раннего прикладывания к груди, совместного пребывания ребенка и матери в родильном доме, желательности телесного контакта «кожа к коже». Считается, что благодаря применению этих техник ребенок будет меньше болеть, лучше развиваться и на протяжение всей жизни сохранит близкие отношения с матерью. Значительно удлинился (по сравнению с советской эпохой) и послеродовой отпуск матери — домашнее воспитание стало предпочитаться ранней социализации ребенка в яслях и детском саду. На примере бондинга мы видим произошедшую практически на наших глазах смену культурных парадигм, спровоцированную наукой и утвержденную медицинской практикой. В культурных представлениях о детстве произошел «временной сдвиг»: ребенку дольше и «в большей степени» позволяется быть ребенком, «не вполне человеком».
Любые отклонения от утвержденной «нормы» считаются «опасными»: за подтверждением врачи обращаются к научным данным. В случае несоблюдения матерью принятых стереотипов поведения, врачи порицают ее, угрожают различными «последствиями» — болезнями и мерами социального воздействия. В случае несоответствия ребенка культурным стандартам, мать также подвергается осуждению («недоглядела», «неправильно делала», «вовремя не приняла меры»), а ребенок попадает на учет к узкому специалисту и подлежит «лечению» — приближению к «норме».
В традиционной русской культуре ребенка дважды «выкупали»: бабка получала индивидуальное вознаграждение от роженицы и коллективное — от всей общины (Листова 1989: 155). По окончании малого очистительного периода роженица одаривала бабку во время обряда «размывания рук», когда бабка покидала ее дом на третий день после родов. В следующий раз крестные «выкупали» ребенка у бабки на крестинном обеде, после чего ребенок окончательно попадал в «человеческий» мир (Байбурин 1993: 48; Листова 1989: 152–158). Бабку благодарили не за техническую помощь роженице, а за исполнение культурной роли, отведенной ей в обряде — операцию с культурным статусом ребенка (и матери). Будучи медиатором, посредником между двумя мирами, бабка принимает ребенка из сферы «чужого», культурно оформляет его, закрепляет за ним все присущее человеку, отсекает все «чуждое» человеку и уже «готовым» отдает его социуму: только на крестинах начинается полностью «человеческая» жизнь ребенка, он принят.
Современные родители также «выкупают» ребенка из роддома: с этого момента он окончательно покидает пределы «иного мира», попадает в сферу «своего», включается в жизнь социума:
Ритуальная функция «выкупа» ребенка не совпадает с этикетной функцией благодарственного подарка конкретному врачу, оказавшему помощь. «Выкуп» часто дается совершенно незнакомой и не принимавшей участия в ведении родов детской сестре, в сущности, символу. При попытке рационального