лежала у него в головах на кровати, но в конце концов он не выдержал, и подушка отправилась в кладовку. И снова, по-прежнему, армейское шерстяное одеяло лежало в изголовье, а под ним была подушка в белой наволочке, набитая гречишной шелухой. Он говорил: «Я так привык. Не хочу ничего менять».
Может быть, кто-то и не поверит, но это достоверный факт: с конца 1953-го и до конца 1962 года Мао Цзэдун не сшил себе ни одной новой вещи. Он всегда умывался прохладной чистой водой и никогда не употреблял туалетного душистого мыла. А когда руки грязнились, или их нельзя было отмыть от жира, он мыл их тем мылом, которым стирают одежду. Он никогда не пользовался никакими «кремами», «мазями», «маслами» и тому подобными предметами ухода за кожей; он даже не пользовался зубной пастой. Он употреблял только зубной порошок. Он говорил: «Я не против зубной пасты, не против использования высококачественной зубной пасты. Раз ее выпускают, то это делают для того, чтобы ею пользовались. А если никто ею пользоваться не будет, то будет ли тогда развиваться производство? Однако зубным порошком тоже можно пользоваться. Я в Яньани пользовался именно зубным порошком, привык». Он решался заменить свою зубную щетку новой только тогда, когда его старая зубная щетка превращалась в нечто «лишенное ворсинок», в нечто подобное «земле, на которой и трава не растет». Он всегда пользовался палочками для еды, изготовленными из простого бамбука; и никогда не пользовался палочками из слоновой кости, которые дают в дорогих ресторанах. Он говорил: «Это слишком дорого. Я просто не могу взять их в руки».
Привычки Мао Цзэдуна в еде и в питье, возможно, еще более отражали то, что он был «человеком от земли».
Мао Цзэдун не мог обойтись без чая. Проснувшись, он не вставал сразу с постели, а, влажным полотенцем протерев лицо и руки, начинал пить чай. Пил чай и читал газеты, и так проходил целый час, прежде чем он, наконец, вставал. Если не было каких-либо значительных дел, так повторялось из дня в день. Он запускал пальцы в кружку и отправлял в рот оставшиеся в кружке листья заварки чая, разжевывал и глотал их. Каждый день, сколько бы чая он ни пил, остатки чая обязательно отправлял в рот и съедал. Это, вне всяких сомнений, была привычка, выработанная в детстве, когда он жил в деревне.
Мао Цзэдун любил хлебные злаки, исключая пшеницу и рис, а также любил свежую зелень. Иной раз он ел еще и дикорастущие съедобные травы. После вступления в город он все время сохранял эту привычку, или, можно сказать, традицию. Он с самого начала и до конца своей жизни ел неочищенный рис, в который обязательно надо было подмешивать чумизу или черные соевые бобы или головки таро. Эта привычка, конечно же, сформировалась в годы войны в северной части провинции Шэньси.
Нормальная, или обычная, трапеза Мао Цзэдуна состояла из четырех блюд и супа. В число этих четырех блюд непременно входили следующие два: блюдце сушеного перца и блюдце перепревшего соевого творога. А что касается супа, то иногда это была слегка сваренная в воде болтушка из муки. Однако эта обычная трапеза была вовсе не столь уж частой для Мао Цзэдуна. Дело в том, что он был слишком «романтичен».
[…] Мао Цзэдун никогда не стремился к тому, чтобы все было регламентировано; он не желал связывать свой нрав, свой характер.
Когда он брался за работу, для него не существовало времени; не было для него и распорядка при приеме пищи; критерием тут было чувство голода. Чаще всего он ел дважды в сутки, а то и один раз в сутки. Если же он работал подряд на протяжении нескольких суток без перерывов, то бывало, что он, возможно, и ел пять-шесть раз в сутки. Он не любил, как это обычно заведено, церемонно садиться за обеденный стол и так приступать к еде; он сохранял «стиль в еде, присущий эпохе смуты и хаоса». У нас в комнате дежурных телохранителей имелась электрическая плитка, был большой эмалированный чан. Обычно мы на этой электрической плитке и в этом чане варили ему жидкую кашу-размазню из пшеничных хлопьев или лапшу, добавляли к этому соевый творог, который для него готовил его секретарь по вопросам быта Е Цзылун. Он ел все это, и это считалось трапезой. Таков был отпечаток, который оставили на его организме долгие годы военной жизни.
То, как он ел, вызывало у меня в мыслях его каллиграфию. Он никогда не мог укладывать иероглифы ровненько-ровнешенько в квадратики-клеточки. Он писал, доверяя кисти, то есть как бог на душу положит, не связывая себя рамками и шаблонами; его почерк кипел и бурлил, был свободным и непринужденным, размашистым и необузданным; он создавал свой собственный стиль письма, каллиграфии и был неистощим в творчестве, которому были присущи и новая форма, и новое содержание. Каждое его произведение выражало его характер, каждая форма иероглифа была неповторимой и своеобычной.
Если все, что он породил в области формы написания иероглифов, свести воедино, то есть так, чтобы это представляло собой естественное единое целое, то всем этим люди будут только восхищаться, это будет вызывать чувство зависти.
Я следовал за ним, был при нем в течение 15 лет; он ел всегда как бог на душу положит, как ему хотелось. Приемом пищи могли считаться и жареные соевые бобы, и несколько печеных головок таро, и котелок жидкой каши-размазни из пшеничных хлопьев, да даже всего лишь блюдце портулака овощного или, как их еще называют, конских зубов (вид дикорастущей съедобной травы. –
[…]
10. Уделял ли Мао Цзэдун большое внимание еде?
Уделял. Уделял большое внимание еде перца. Он говорил, что тот, кто способен есть перец, обладает мощными революционными качествами. При этом перец не следовало жарить в масле, а надо было целыми стручками зажаривать «всухую»; он придавал большое значение тому, чтобы у этой еды, то есть у перца, вкус был натуральным.
Однако самое глубокое впечатление на меня произвело то, какое большое внимание он уделял таким блюдам, как тушеное в сое мясо и свежий карп.
В течение всей своей жизни Мао Цзэдун никогда практически не принимал и не ел укрепляющих или тонизирующих продуктов и средств.
Ну, уж если непременно надо тут о чем-то упомянуть, сказать о том, что он ел из этой категории, то это все то же тушенное в сое мясо.
[…] Мао Цзэдун никогда не уделял особого внимания еде; если рисинки или кусочки блюд падали на стол, он подбирал их и отправлял в рот; в пиале, которой он пользовался, нельзя было найти и единого оставшегося рисового зернышка. В молодости он намеренно ел холодный рис, остававшийся от предыдущей трапезы. Так он готовил себя к будущей суровой жизни. Однако к рыбе он однажды проявил интерес, который имел «исключительное значение и в Китае, и за его пределами».
В конце 1948 года Микоян, представляя Сталина и ЦК ВКП(б), секретно посетил Сибайпо. Он жил в той части Сибайпо, что называлась Хоу-гоу. Пять членов постоянного комитета Политбюро ЦК КПК, то есть Мао Цзэдун, Чжу Дэ, Лю Шаоци, Чжоу Эньлай, Жэнь Биши, много раз вели беседы с Микояном. Говорили, что Сталин хотел было уговорить нас, воспрепятствовать нам форсировать реку Янцзы, утверждая при этом, что если мы форсируем реку Янцзы, то США всенепременно направят войска и вмешаются. (Ныне в КНР признают необоснованность этого утверждения. –
Микоян и сопровождавшие его люди пробыли в Сибайпо неделю.
Помнится, что за эти дни дважды вместе выпивали. Советские привезли много консервов и выпивку, причем выложили все это, как это делают обычно иностранцы, с большой помпой. Микоян был также хорошо одет: в шубе, в меховой шапке; он выглядел очень импозантно.
А пять членов ПК ПБ ЦК КПК все были одеты в старую поношенную военную форму. А у Мао Цзэдуна одежда была еще и в заплатках. О каких там высококачественных пищевых продуктах можно было говорить в Сибайпо? Ну там, свои куры, да карп из реки Хутохэ. Из свежего карпа приготовили рыбу, тушенную в сое, надрезали ее кусочками. Тогда советские привозили с собой переводчика, а у нас были два переводчика. Ши Чжэ переводил деловые переговоры, а Мао Аньин переводил бытовые разговоры. Советские здорово пили. Микоян выпивал стакан водки под названием фэнцзю как стакан холодной воды. А из членов ПК ПБ ЦК КПК Мао Цзэдун, пригубив вино, покрывался краской; у Чжу Дэ было воспаление горла, и он не мог пить; у Жэнь Биши была гипертония, он тем более не мог пить; Лю Шаоци был способен из маленькой
