кровавыми, беспощадными мстителями. Нашлись и сейчас услужливые доносчики, одни по злобе, другие из чувства самохранения пришли со списками с именами и преступлениями.
Наказание следовало немедленно. К стенке разрушенного Райзо ставили всех родственников ушедших в лес, мужчин, женщин и детей! Расправлялись почище чем раньше с жидами. Людей убивали из автоматов и револьверов, кололи штыками и рубили саблями… скот резали, дома после разграбления сжигали и деревья садов вырубали… ужас и смятенье было в городе, где горели улицы и падали под выстрелами палачей невинные люди… Это было в начале тотальной войны, объявленной испуганным Гитлером после падения Сталинграда! Лозунгом этой войны было: победить, или умереть! Безжалостность и месть!
Весь день во время обстрела города и расправы над беззащитным населением, тетя Маня не отходила от больного мужа. Сварила ему суп и уговорила выпить рюмочку водки. Взбив за его спиной подушки, напрягаясь всем своим слабым и старым телом, помогла ему сесть, чокнулась с ним и, морщась, выпила тоже… потом больше не пила, но его заставила выпить еще две рюмки и с радостной улыбкой смотрела как загорелись его глаза, как он повеселел и оживился… шутила прислушиваясь и вздрагивая к снарядам, глухо рвавшимися наверху: «Давно бы так! а то совсем перестал быть мужчиной! Не куришь, не пьешь! ох! грехи! грехи!» Потом бегала все-таки наверх, смотрела в щель ставни, как немцы гнали по улице арестованного, как убили девочку, которая хотела убежать от них в переулок, как увели старика, соседа и как загорелся, вдруг, как свеча его дом! Слава Богу, его дом стоял далеко и ветер перестал, можно было не беспокоиться за судьбу их дома с таким трудом построенного… дрожала и крестилась, пила воду и скорее спускалась в подвал, где лежал веселый Проша… Он, к счастью, как будто, совсем оглох, ничего не слыхал. На его вопросы о том, что творится наверху небрежно отмахивалась: «Что-то ты очень любопытный стал! Не беспокойся все хорошо совсем тихо стало! Как тогда, помнишь, когда Галанин в первый раз в нашем городе появился!»
Дядя Прохор улыбаясь вспоминал: «Да… как же помню! все помню! Я еще тогда «Христос Воскресе» пел! А потом помнишь, какой мы прием закатили! Очень даже удачный получился! И ты тогда была самая красивая и танцевала как молодая! И я тоже. Как молодой стал! Помнишь?» Тетя Маня краснела и смеялась: «Не помню… забыла! Обожди! А корова моя? Я ее досе не доила и не покормила! голодная стоит… с этой войной! Я сейчас, Проша! Подожди немного… только подою и сена подброшу и назад! Не бойся! Все будет хорошо! Видишь! не трогают нас!»
Радовалась рано… в хлеве нашли ее немцы, пришедшие арестовать родителей партизанки Котляровой, которая подло в спину убила коменданта города… все рассказал старичок, сосед, думая этим спастись от злой смерти… Но рассчитал неправильно, как только все рассказал, умер под автоматной очередью. А немцы побежали по указанному адресу… действовали точно и быстро. Корову тут же убили выстрелом в ухо. Тетю Маню, так и не научившуюся говорить по-немецки, выгнали из хлева… ударами прикладов и кованными сапогами прогнали ее в подвал, где другие немцы уже стащили дядю Прохора с кровати. Связали его вместе с ведьмой, как кричал фельдфебель с налитыми кровью глазами, ремнем, рука к руке и поставив лицом к стенке, начали обыскивать дом… Скоро вытащили на двор узлы и сундуки с кожей, материей и платьем, мешок с мукой, выгнали на двор арестованных, налили на пол бензина из принесенных бидонов и подожгли…
Тетя Маня с мужем смотрели безумными глазами как пламя вырвалось из окон и из под крыши… дом был сухой и старый, горел как спичечная коробка, раздуваясь под порывами снова поднявшегося ветра… потом их погнали по улице. Они шли спотыкаясь и мешая друг другу, связанными вместе руками… Дядя Прохор смотрел как стучала от страха зубами его жена, старался ее ободрить: «Ты не бойся! тут ведь ясное недоразумение… Придем к их начальству и нас сразу отпустят! Нас ведь знает сам господин Шубер, да и Галанин придет и прикажет! Не бойся, не стучи зубами! потерпи еще чуток!»
Но тетя Маня не могла терпеть, не могла не стучать зубами, сама удивлялась до чего часто и дробненько ими стучала. И страшно боялась и жалела своего Прошу! Что его больного и слабого стащили с кровати и гнали босого по снегу! Ведь заболеть мог еще хуже! И мучилась до исступления что, с ним так грубо обращаются и даже бьют! То, что и ее тоже били не чувствовала, не замечала, но каждый удар по телу мужа, заставлял ее дрожать и стучать еще сильнее зубами… старалась уговорить конвойных, оборачивалась к ним, заискивающе улыбалась своими разбитыми в кровь губами: «Каме-рад! нике гут!» Это было все, что она вдруг вспомнила, напрягая свою кружившуюся голову! Но напрасно! Били еще больше, ее, старую ведьму и его, бандита коммуниста!
А потом был короткий допрос… поминутно падал на землю дядя Прохор и тянул за собой обезумевшую Маню, вызывая смех и шутки палачей… потом окончательно впал в беспамятство и тогда она, слабая, незлобивая женщина, начала ругать всех немцев… Гитлера! Шубера и Галанина! Переводчик и переводить перестал: «С ума спятила старуха! да и он! Вы видите, господин полковник, он не приходит в себя… тут никакие ведра воды не помогут!» Оттащили обоих в сторонку к липе, где когда то висел и показывал язык Медведев и убили… Дядя Прохор так и не пришел в себя, но тетя Маня все суетилась, старалась своим полумертвым телом спасти его от пули… и умерла вместе с ним… пропустила сначала, через себя автоматную очередь… и одни и те же пули убили обоих… под липой пролежали они до утра и весь следующий день, для устрашения русского населения, которое еще осталось в живых…
Когда Холматов был в городе К., многое узнал от тети Мани… многое понял и простил… А когда узнал от Веры об ужасной смерти ее нареченных родителей полюбил ее еще больше. Удивился только, как она спокойно без слез приняла на себя это страшный удар. Слушал ее как во сне: «Я осталась одна, Ваня! такая же сирота как и ты! Хочу верить, что ты не оттолкнешь меня, за то, что я тебе изменила, была грязной в то время как ты сражался за родину а потом мучился в лагере… развратничала с нашим врагом! Ты знаешь Галанина? Так вот, слушай… и если можешь, прости меня подлую!»
Но Ваня не дал ей договорить, щадил ее самолюбие, и, смотря на бледное похудевшее лицо, в страдающие глаза, взял бедные руки: «Не нужно, Вера, не вспоминай! Я знаю все от тети Мани! Ты не была грязной, не могла ей быть! Просто ты ошибалась! Приняла этого человека за другого! Многие ошибались! Помнишь, что о нем говорил Бондаренко? Да и я тоже! Всех за нос провел! Ну его! Был и нет его! А мы остались вместе… и я люблю тебя по старому! даже больше!» Говорили они об этом весной, на околице Париков, где расположился на несколько дней штаб партизанского отряда…
Был тихий теплый вечер, загорались первые звезды, в колхозе было тихо и мирно! Они стояли у последней избы, перед ними была светлая Сонь! Она красивая, нежная, несмотря на грубую гимнастерку, штаны и сапоги, удобную походную одежду… он высокий и сильный в фуражке со звездой, надвинутой на глаза… друг на друга не смотрели, любуясь весенней далью… Вера вздохнула: «Да, я знаю, что ты меня любишь! И я тебя! Но только не так, как должна бы! Но подожди немного, не торопись! Дай мне к тебе привыкнуть! И тогда я полюблю тебя настоящей любовью… а сейчас, давай не будем говорить о нашем личном счастье… Будем думать о другом! О нашей родине и о том, что мы должны победить и отомстить немцам за все! За миллионы погибших, за наши сожженные города и колхозы! За дядю Прохора и тетю Маню!» Что же ему оставалось делать, как не согласиться с этой девушкой, слишком холодной и рассудочной, что бы понять его, слабого и страдающего мужчину!
Так прошла весна и наступило лето… однажды в душный вечер пришел к Холма-тову Бондаренко. Смело подошел к своему другу и к удивлению провожавших его партизанов бросился на шею: «Ты, Ваня! Наконец я тебя нашел! Два раза чуть не попался фрицам, стреляли да не попали сволочи! Теперь как хочешь, но от тебя не уйду! Будешь мною доволен! Я на немцев злой стал! Ведь подумай только! четыре месяца в тюрьме держали, били и издевались! Если бы не мое счастье, расстреляли бы!»
Холматов улыбаясь смотрел на своего друга, не дал ему много говорить при свидетелях: «Подожди не мели, Павел! Наговориться успеем. Сначала пойдем, помоешься и поешь! Ведь ты, наверное, голодный!» — «Как волк! Два дня почти ничего не ел! Все по лесу блудил! В колхозы боялся заходить, что бы не попасться в лапы фрицам. Ведь у меня бумажка от них явиться в К.! А что я там буду делать? Моя жена без меня обойдется а я пока повоюю, почищу этих сволочей! Ха! Ха! Радовался и продолжал болтать пока мылся, а потом, жадно ел щи и вареную картошку с салом…
По такому случаю Холматов достал четверку самогонки, чокнулся с другом и внимательно слушал, посасывая трубку, набитую вонючим табаком самосадом… — «Ведь тут, брат, совсем конец приходил! Все
