белом кителе с переводчицей цветочки рвал, на солнце грелся пока Исаев Шульцу кончал! А Исаева, когда тот свое задание выполнил, тоже убить приказал! И не только его, но и всех, кто так или иначе был виноват там в смерти его любовницы, и тех, кто ее сам мучил и резал, Красникова с его жидами и папашу с веселыми, старосту Савку и Таисию! А когда был внезапно расстрелян по приказу Шубера полицейский Жердецкий, весь город ахнул и многие даже смеялись!
На другой день после разгрома партизанов и казни Иванова, приехал новый староста Озерного и привез на телеге десятилетнюю дочь Савки, Маруську, привез прямо в с/х комендатуру и пошел к Галанину вне очереди с жалобой на полицейского изнасиловавшего несовершеннолетнюю невинную девочку. Галанин, конечно, этим случаем воспользовался, вызвал доктора Минкевича и немецкого фельдшера с приказом осмотреть Маруську! Дело было ясное, Галанин пошел с удостоверением подписанным немецким и русским докторами к Шуберу, тот вызвал Шаландина. Шаландин собрал полицейских, среди которых Маруська сразу узнала своего мучителя. Суд был скорый и правый. Повели Жердецкого на Черную балку и там пустили в расход, неизвестно за что! Последнее звено, которого не хватало в длинной кровавой цепи было найдено Галаниным… ведь все знали и помнили, как Жердецкий, после своего неудачного ухаживания за Ниной Сабуриной, бегал по улицам и базару и чернил там непокорную Нину, отсюда и пошла ее травля, от которой она бежала в Озерное, где ее ждал с нетерпением Красников со своим ножиком!
Итак все, связанное с горем Галанина, было кончено на этой грешной земле и остальные, совсем мало виноватые, могли, наконец, успокоиться и не бояться мести белогвардейца. Даже в Озерном успокоились жены партизан, с которыми погуляли полицейские, примирились со своей участью, и обсуждая историю с Маруськой, не хотели нового кровопролития, простили своим насильникам, а некоторые в своем прощении пошли еще дальше, продолжали спать с ними и дальше уже по доброй воле и своему хотению. Дело было житейское молодое, весна становилась все горячей, играла кровь. Снова тихими вечерами гуляли парочки по берегу Сони, где зеленели и густели плохо вырубленные кусты, немцы, полицейские и их любовницы клялись друг другу в вечной любви, на зло войне и расовым законам, целовались и ласкались!
Целовалась и Шурка со Степой, возвращалась поздно домой и жаловалась рассматривая свою смуглую грудь: — «Опять мне синяк сделал ненасытный! Не буду больше с ним встречаться до свадьбы! все хочет больше. Опасно! самой хотеться начинает! Буду слушать Галанина!»
Ложась спать тушили свет, по молчаливому соглашению на ночь меняли свои места Галанин и Ваня. Ваня становился у изголовья, улыбающейся хитрой улыбкой Шурки, Галанин смотрел на молчаливую Веру. Плохо спала Вера на своей узкой девичьей кровати. Жарко было под грубой толстой простыней, мечтала о многом, сначала робко потом все смелее. Вставая по утрам после ухода Шурки уже не стеснялась темных насмешливых глаз, когда сбросив одеяло и простыню нарочно медлила одеваться, приучала себя к нему, чтобы не растеряться потом, когда наступит минута, которой она боялась и одновременно с нетерпением ждала… Боролась все-таки всеми своими ослабевшими силами и старалась рассуждать логически: с одной стороны спокойная интересная жизнь на благо родины рядом с Ваней, все ясно и просто, с другой вечное волнение, страх за будущее позорный и страшный конец с Алексеем, все грозно и туманно! Нужно было все-таки взять себя в руки, выбросить из головы несбыточные и безумные мечтания! Ведь она погибнет! и из чего? из за этих глаз и губ? Это было какое-то колдовство! и никто ей не помогал это наваждение рассеять! Наоборот!
Все в городе, даже те, которые от Галанина страдали особенно, все-таки его любили, плакали и любили, как, например, Аверьян! Остальные хвалили с чувством какого то восторженного удивления, немцы и русские, начиная с Шубера и Бондаренко! Теперь, после уничтожения партизан, в особенности! Весь успех этого кровавого дела приписывали ему, потому что это он принял на себя с горсточкой немцев весь удар врага. Все рассказал Степан. Он был героем, это было всем ясно, кроме него самого, который сам над собой смеялся. Что было совсем плохо и уничтожало Веру, было то, что веселые и евреи не были настоящими партизанами, а простыми жестокими бандитами, это знали все и она. Поэтому Галанин был прав, рискуя своей жизнью, чтобы их всех уничтожить. А жизнью своей он рисковал страшно, в этом убедила ее Шурка.
Шурка пришла вечером и принесла рваный грязный китель, торжествующе показывала Вере: «Смотри, куда пуля попала! Ведь чуток ниже и прямо в его горячее сердце, видишь как погон разорвало? Он дал мне чтобы я отдала в стирку, дал мыла и порошки всякие! думаю, сама постираю, мыло мне самой нужно! Нужно свои комбинации и рейтузы стирать, а то грязные, от Степы стыдно!» Вера с испугом рассматривала китель, дрожащими пальцами приглаживала разлохмаченный погон, нерешительно предложила: «Тебе и так много работы! По утрам рано встаешь, у меня больше времени! Я сама постираю завтра утром, останется мыло, верну. Только не говори ему, что я стирала; не хочу чтобы знал».
Так и сделали. Утром с любовью и стараньем мыла, терла, варила в светлой чистой древесной золе, отстирала все пятна, вывесила на солнце, чтобы еще лучше выбелило. Когда вечером высох, чистенько заштопала и выгладила, совсем как новый стал! До прихода Шурки в своей комнате, запершись на ключ, одела китель, погрузила свое пылающее лицо в отворот воротника, вдохнула знакомый запах и замерла в сладкой истоме! Рассудок молчал и все ее здоровое девичье тело радовалось и рвалось к нему, единственному в мире. В ней просыпалась женщина, как просыпалась вместе с весной теплая дрожащая земля, где уже разбухали и лопались, пускали корни и стебли, брошенные в нее зерна ржи!
И вот Галанин вызвал ее к себе, предложил ехать вместе с ним в Парики, посмотреть как заканчивается там весенний сев и заодно навестить подругу Варю Головко; конечно, она с радостью согласилась. Придя домой рылась в комоде, выбирая самое лучшее, чище всего заштопанное белье и старалась не думать ни о чем другом, кроме того, что будет опять наедине вместе с ним. Вечером перед сном пела и играла на гитаре, Шурка слушала и удивлялась: «Как же ты хорошо поешь и глаза у тебя блестят как у пьяной! Ты что? напилась, что ли? И по какому случаю?» Вера смеялась: «Напилась на радостях! Еду завтра в Парики! К Варе в гости! Галанин обещал меня туда подвести. Я счастлива! я так счастлива!!» — «Это хорошо! Я счастлива, ты счастлива, Степа счастлив и, кажется, Галанин тоже будет счастлив! Он даже на Аверьяна не кричал сегодня и тот на радостях напился! У него всегда есть предлог, чтобы пить! Сегодня на радостях, завтра с горя!»
Вернулся он сегодня, привез Кольку военнопленного, тот собирался сегодня прийти к нам, какую-то записочку от своего друга привез для дяди Прохора… Не спали пока не пришла тетя Маня, со слезами на глазах от великой радости!» Долго не могла говорить от волнения, с трудом успокоилась: «Верочка! радость какая великая, смилостивился Господь над нами всеми! Услышал наши молитвы! Ваня, наш Ваня нашелся! Спасся! он сидит в лагере в областном! Сдался, наконец, в плен! Вернулся к тебе! поженитесь! детишки пойдут, мне на утешение! Пойдем скорее на кухню! Коля сидит на кухне с моим Прохором, на радостях пьют! Он привез записочку от Вани! Завтра же надо просить Галанина, чтобы он помог ему освободиться! Ой! что же ты гитару на пол роняешь! ведь поломается же! И не дрожи же так! Конечно! я тебя понимаю и еще как! Но разве можно так теряться и плакать? Успокойся! Знаю, что плачешь от радости! Но все-таки не надо так!» Лаская успокоила Веру, пошла вместе с ней на кухню откуда доносился веселый говор и смех… Шурка ложилась сама спать, на этот раз оставила около себя фотокарточку Галанина, не рискнула шутить!
На другой день утром Галанин сам начал принимать посетителей. Вера против своего обыкновения запаздывала, Кирш, несмотря на некоторые знания русского языка, не мог все-таки уточнить разговоры с посетителями и все время бегал к Галанину за разъяснениями, но работа все-таки шла скоро и весело. Светило солнце в окно, пели птицы и впереди была поездка в Парики вместе с Верой. Но вот, неожиданно, пришла тетя Маня и так как посетителей не было, была сразу принята Галаниным. Смеясь и одновременно волнуясь рассказала о великой радости, своей и Веры! О приезде жениха Веры!: «…он в лагере, откуда вы освободили Колю, голодает бедный! просит, если можно ему сухариков прислать, ничего больше! А Коля рассказывает, что он очень похудел. Замучили его тамошние немцы! Не кормят и бьют. Вот я и пришла просить вас, Вера сама стесняется. Через меня Христом Богом просит! Помогите нам его спасти! Вы все можете. Напишите записочку. Сегодня из горкомендатуры как раз туда грузовик идет! Немцы согласны моего Прохора с собой взять. После завтра вернутся. Алексей Сергеевич! ради Бога!» Она плакала и хотела стать на колени перед Галаниным, но тот, конечно, не дал ей унизиться, успокоил и усадил на стул. Долго смотрел на нее и думал, морщился как будто от зубной боли: «Это, конечно, можно устроить. Одно только
