препятствие я слышал, что он красный командир. Это очень осложняет дело, нужно подумать…» — «В плену он скрыл, что он офицер! все бумаги порвал. Коля рассказал, выдает себя за простого бойца!..» — «А? Ну тогда дело просто, сейчас же мы все это оформим! Поручительства никакого не надо! Я за него сам ручаюсь! Подождите, я сам вам все отстукаю на машинке.
Неумелыми пальцами медленно отстукивал:…Военнопленный Иван Холматов… родился… проживающий… тракторист МТС… спешно необходим… прошу… подписал и поставил с громом печать.
Розену написал письмо с просьбой о содействии: «Жених Веры, переводчицы, той самой, в которую ты был влюблен, сидит у тебя в городе в лагере, помоги его немедленно освободить, сделай это для меня. Между прочим, я до сих пор не воспользовался отпуском, хочу ехать вместе с Шубером в Берлин, к нему в гости, хочу рассеяться пока не поздно…» Запечатав письмо, протянул его тете Мане: «Вот письмо Розену, пусть дядя Прохор сначала идет к нему, он все сам сделает и я уверен, что Ваня будет через пару дней дома у своей невесты! Может быть вам нужно еще что-нибудь? говорите, не стесняйтесь! Вы ведь знаете, что вам я не могу ни в чем отказать!»
Тетя Маня помялась, потом начала говорить: «Тут вот относительно Веры. Хочу вас просить, что бы вы ее уволили. Неудобно ей у вас служить. Знаете, какой у нас город! Сплетники ужасные! Вот вы были с ней вместе на могилке Нины. Сама ее туда пустила и радовалась, а что получилось? Рассказывают, что вы спали вместе с ней в одном доме, заметили, что платьице у нее помятое, так грязно намекали! Приедет Ваня, не дай Бог узнает! Знаю, что злые люди про это наговорили, а все-таки лучше ей от вас подальше быть! Вот если бы ей, пока школу не открыли, в горуправ-лении работать».
Галанин сразу согласился: «Совершенно верно, я и сам об этом уже думал Да, злые языки! все самое чистое выпачкают. Решено, я сегодня же поговорю с Котовым, все в порядке. Вера может не беспокоиться и не приходить больше. У меня уже есть переводчик на примете. Может быть еще, что-нибудь?» Но тетя Маня больше ни о чем не хотела просить, рада была страшно, что так все легко и просто устроилось, ушла веселая. Не сказала только, что Вера ничего не знала о ее хлопотах об увольнении из комендатуры, но чутьем знала, что так будет лучше и безопаснее для Веры и для ее счастья!
После ухода тети Мани Галанин долго сидел не двигаясь и думал о чем-то очень невеселом. Очнулся увидев перед собой Кирша, долго не мог понять, о чем тот ему говорил, его мысли были далеко и он с трудом вернулся к действительности, сообразив в чем дело, грубо кричал: «Вы мне надоели с вашими дурацкими вопросами! Проявляйте инициативу! нет переводчика — идите к Шаландину, попросите от моего имени, что бы он дал вам своего Каумана, этого приволжского немца. Котлярова больше не вернется! Я ее уволил! Ей нечего больше делать у меня! Мне не нужно девушек да и вам тоже! Мы должны с вами работать, а не заниматься чепухой и говорить комплименты и играть на скрипке! Ясно? Оставьте меня в покое и идите ко всем чертям! Я уезжаю в район! делайте сами, что хотите!»
После того, как обиженный Кирш ушел, принялся кричать на Аверьяна, который прибежал сообщить, что все готово и что можно ехать, как только придет Вера Кузьминична: «Почему вы думаете, что она придет?»
— «Я думал…» — «Вы думали? Вам нечего думать! Я думаю и приказываю! а вы потрудитесь мои приказания исполнять!» — «Я говорю, господин комендант, что корзинку с наливкой я поставил в задок, две бутылочки наливки и одна с водкой». — «Наливка! кто вам сказал, чтобы вы брали наливку?» — «Я думал?» — «Вы опять начинаете думать? К чертям наливку! Пусть ее Антонина с вашей женой пьет! Водки вместо нее! Ясно? да поворачивайтесь живее, черт бы вас побрал! Что вы у меня, кучер или баба? Немедленно подавайте бричку! мы едем! бегом! марш!»
С мрачным видом сел в бричку, подождал пока Аверьян хромая бегал на кухню и, меняя там бутылки, с нетерпеньем смотрел, как он сел на козлы и разобрал вожжи. Застоявшиеся лошади дернули и весело пошли под гору к мосту, снова кричал: «Вы куда едете? на Парики? Кто вам сказал? я вам приказываю ехать сначала на винный завод к Столетову! Мы едем вместе с ним, назад, чертова кукла!» Аверьян повиновался, гнал вскачь лошадей по пыльным улицам к винному заводу. Галанин закрыл глаза и, улыбаясь одной стороной рта шептал: «Ты! старый осел!»
Неделю катались по району, осматривали колхозы и совхозы, наблюдали за окончанием весеннего сева. В последний раз работали по колхозному, летом должны были уже делить землицу, каждый получал на себя и на всех своих едоков, включая еще отсутствующих бойцов красной армии, приказы были точные и справедливые, лишались земли только партизаны, но их семьи тоже не были обижены, по приказу с/х коменданта. В последний раз, поэтому и работали легко и быстро, торопились воспользоваться хорошей солнечной погодой и радовались слушая пенье жаворонков над свободной крестьянской землей! Только совхозы оставались по старому государственной землей пока, как говорил Галанин, и это пока заключало в себе много опасных и неприятных возможностей! Сомневались, грустили и не верили совхозники, говорили между собой самые неприятные вещи и боялись возвращения помещиков.
Так и получилось. В Париках, когда вечером Галанин отдыхал в доме старосты Семенчука и там ужинал вместе со Столетовым и районным агрономом, пришел к нему по делу маленький старый человек со слезящимися глазами и большой темной медалью на груди. На столе, не торопясь, развернул и разгладил большой, потемневший от времени и во многих местах подклеенный план, объяснял: «Разрешите представиться: Бонаевский, Николай Александрович. В прошлом помещик, в настоящем завхоз заготзерна в Пискареве» ткнул себя пальцем в грудь: «Эту медаль узнаете? нет? я так и знал! молоды вы еще, хотя все- таки прискорбно что забыли. Это медаль трехсотлетия дома Романовых! Сохранил, сберег и теперь ношу. Ношу с гордостью и умилением». Галанин улыбнулся: «Ну и носите на здоровье! Это не запрещается. Но в чем же дело? Ведь не для того вы ко мне пришли, чтобы показать эту почтенную медаль? Говорите, что это за план?»
— «Вот тут, видите, господский дом, службы, пруд, сад, пахотная земля, луга и, наконец, вот, тут, лес вот до сих пор; граница тут ясна — река, за рекой они, крестьяне: тут уже Парики. Мне и не нужно. Я по закону. Что мое, то мое. Чужого мне не нужно!»
Галанин вопросительно посмотрел на Бондаренко: «Ничего не понимаю, при чем здесь господский дом?» Но старик перебил, захлебываясь объяснял дальше: «Сейчас это совхоз Первого мая. А раньше мое имение. Из моего дома эти сукины сыны сделали школу. Я ждал вас, освободителей 24 года, берег все доказательства. Вы пришли и я прошу правосудия. Вернуть мне то, что по закону принадлежит мне. Вот тут, изволите видеть печать, гербовые марки, все в порядке. И никаких сомнений!»
Галанин зло смеялся, взял план и, скомкав, выбросил его за окно…: «- Вот что, господин Бонаевский. Если вы думаете, что мы воюем с большевиками, чтобы вернуть вам ваше имение, вы жестоко ошибаетесь. Помещики умерли. Вы слышите меня? Умерли, и если вы со своим планом еще не умерли, тем хуже для вас! Я вам скажу одно и вы зарубите это себе на носу: к прошлому нет возврата, земля тому, кто на ней сидит и пашет. Если хотите, могу вам дать ровно столько земли, сколько и другим. А если вы ее на следующий год не обработаете, отберу, Идите! идите и не надоедайте мне с вашими дурацкими планами».
Бонаевский выслушал его, открыв рот, внезапно схватился за голову и выбежал на двор, кричал: «План! где мой план? Я буду на тебя, сукин сын, жаловаться самому Адольфу Гитлеру! Ты не имеешь права не признавать чужой собственности. Вы все большевики здесь собрались. Где мой план?» Галанин смотрел в окно как Бонаев-ский гнался за мальчишками, которые бежали от него и на ходу бросали ему кусочками обрывки плана как собаке приманку. Бонаевский нагибался, поднимал обрывки и плача бежал дальше.
Семенчук укоризненно качал своей головой скопца: «Дождался! так мы ему и дали! Правильно, господин комендант, это даже очень совхозников успокоит, а то бояться, бедные, начинали. Выпейте ваш стаканчик, самогонку для вас специально гнал!» Галанин пил, хвалил и вкус и крепость «Хорошая! дайте и моему кучеру на кухню. Но, Семенчук, помните, я ничего не знаю. Ведь гнать самогонку запрещается под страхом расстрела, вам это, надеюсь, известно?» — «Известно! но это только для вас, а вообще ни, ни… сам слежу, выпейте еще и вы, господин Столетов, эта получше, покрепче вашей заводской». Столетов пил, обижался и спорил!
Так и объехали весь район, много дел сделали, еще больше пили и гуляли. Собралась теплая и дружная компания: Галанин, Столетов, Бондаренко, около них вертелся вьюном Аверьян. Радовался мирному сельскому труду, прислушивался к разговорам начальства, мотал себе на ус, и пользуясь случаем, каждый вечер ложился спать мертвецки пьяным, валился как мешок с овсом около своих лошадей, а утром
