Много чудного в мире бывает, что нам недоступно... Только вышний Аллах знает, как Аинули с Узбеком, Пастухом увидалась, но только в душе загорелось Ее девственной пламя великой любви и прекрасной; Он один только знает душевные бури прекрасной; Он один с нею слышал напевы свирели Узбека; Он один только знает, что он говорил Аинули. Говорил он: «Сойдутся ли небо с землею и грязью, – И с водою огонь? Никогда... Позабудь же мечтанья. Я ль, пастух, хана дочь за собой уведу из довольства; И тебе ли раба полюбить, Аинули прекрасной». «Все равно мне, Узбек, раб ли ты или хан благородный; Мне бы только прижать благородное сердце руками, Полюбить бы достойного мне человека и душу На служенье отдать сильной воле и храбрости мужа». Но, качая главой, отвечал ей Узбек: «Аинули, О, коль знала бы ты, как мне горько оставить надежды, Но долг мой, то разум мне шепчет... ты женщина только, Ты не можешь сказать 'я хочу', – ты должна подчиняться; Воля хана-отца для тебя как закон, Аинули... Не подумай, что холодность скрыта за этою речью. О, коль знала бы ты, как люблю я тебя и что в этом Сердце скрыто, тогда ужаснулась бы силе Узбека, Тогда б поняла, что не только одна безопасность моя, Но всецело твоя разлучает навеки с тобою... Если б даже со мной и бежала ты в горы, подумай, Не нашли ли бы нас люди верные хана Садыка, И тогда бы тебя и меня присудили к позору. Что позор мне? Я раб, но ведь ты не раба, Аинули! Что бы сталось с тобой? Нет, прощай... Позабудь об Узбеке, С вечной раной в груди он уйдет далеко, – не вернется». «Пусть позор...» зашептала она, но пастух быстрой ланью Прыгнул прочь, обернулся и скрылся навек за уступом... V Неба можешь ли бездну измерить ты робкою мыслью? И чужую ли душу ты можешь, несчастный, постигнуть? Лишь Аллах в них читает, как в мудром коране, великий. И не видел никто, что в душе Аинули таилось, Как она клокотала слезами и пламем горела; И одни только звезды видали, как слезы катились По щекам Аинули, росою блестя на ресницах, И, как дождик на розу, на грудь упадали прекрасной. VI «Кто же может сказать за другого, что лучше тому И что хуже? Легко ошибиться и дело напортить». Так Садык, направляя стопы к Аинули, размыслил. «Аинули, он ей говорит; я две ночи продумал, У Аллаха просил разрешения мыслям, наверно Я прогневал Его, что мой ум не осветит великий; Разреши же сама, Аинули, – себе избери Благородного мужа». Но тихо пред ним Аинули, Опустивши головку, как мрачное небо, печальна, Отвечает: «Отец, никого не хочу, нет мне мужа...» Изумился Садык, Аинули к груди прижимает, Убеждает ее: «Что ты, дочка родная, – опомнись! Ты подумай, о чем говоришь? Где видала ты это, Чтобы женщина умерла девой, не вышедши замуж. Хоть седины отца твоего пощади, Аинули; Неужели ты хочешь, чтоб я на коленях бы плакал, Умоляя тебя, или силой заставил отцовской? Не печаль же упрямством своим, подскажи только, Кто пришелся по сердцу». Как будто поддавшись Садыку, Аинули так грустно глядит на него, говорит: «Пусть же ханы тогда мне докажут любовь к Аинули, Пусть воздвигнут они вечный памятник, равный с горою...» VII Всех сильнее любовь и всего, что на суше, сильнее... Что не в силах людей, то она сотворит, не робея. И хоть не было камня, чтоб памятник строить (пустыня И бесплодный песок простирались), вожди, согласившись, Развернулися рядом далеким от дома Садыка К каменистой речушке, за целую милю оттуда – И друг другу с рук в руки начали подбрасывать камни. Так, подымет тот крайний, что возле речушки, второму Перебросит; тот третьему... Самый последний же сбросит Перед домом Садыка точеный волною булыжник на землю. И поднялась гора, зачернелась в шесть дней среди степи И далекие кинула тени своею вершиной. VIII И стоят у булыжников ханы, поникнув главами, Аинуль и Садыка в волнении ждут с нетерпеньем, И блестят их кинжалы и бляхи на ремнях златые.
