Президент Линкольн: охотник на вампиров

нашем городе. Волна насилия зародилась, когда печально известные банды Пяти углов — «Пожарники» и «Дохлые кролики» — схлестнулись со своими врагами, «Деревенщинами». По мнению [полиции], убийства начались в воскресный полдень на Байард-стрит, а затем охватили весь район, словно стремительный и необузданный пожар.

Ни в чем не повинным горожанам пришлось забаррикадироваться в домах, пока враждующие бандиты избивали и расстреливали друг друга на улицах. Торговцы смотрели, как гибнут их лавки, а товар бесстыдно растаскивают, воспользовавшись всеобщей суматохой. Одиннадцать прохожих (среди них женщина и ребенок) были забиты до смерти лишь потому, что оказались слишком близко к бесчинствующей толпе.

СТРАННЫЕ СЛУЧАИ

СРЕДИ МАССОВЫХ БЕСПОРЯДКОВ

В «Трибьюн» поступили многочисленные свидетельства о «странных» и «невероятных» событиях, которые имели место вечером в субботу и в воскресное утро. Говорят, что люди перепрыгивали через крыши «словно по воздуху» в погоне друг за другом и карабкались по стенам зданий «так же легко, как кошка лезет на дерево».

Один из свидетелей, торговец по имени Джаспер Рубс, утверждает, что наблюдал, как бандит из шайки «Дохлых кроликов» «поднял парня из „Деревенщин“ над головой и дошвырнул его до второго этажа [фабрики на Бакстер-стрит], да так сильно, что мог бы проломить кирпичи». Невероятное дело, но несчастный, по словам свидетеля, «приземлился на ноги и ринулся в драку, будто ничего и не произошло».

«А глаза у него, — добавил Рубс, — были чернее сажи».

* * *

Последнее, чем Авраам Линкольн собирался заниматься в начале 1850 года, так это охотиться на вампиров.

Через десять месяцев после похорон одного сына у Эйба с Мэри родился другой. Его назвали Уильям «Уилли» Уоллес Линкольн в честь врача, который до последнего оставался у постели Эдди. 4 апреля 1853-го появился на свет еще один мальчик — Томас «Тэд» Линкольн. Втроем с десятилетним Робертом братья сплотились в «громкоголосую стайку».

Я пишу эти строки, а Боб тем временем рыдает в соседней комнате, — писал Эйб Спиду в 1853 г. — Мэри выпорола его за то, что он сбежал и не объявлялся. Полагаю, что к тому времени, как я закончу письмо, он снова сбежит и еще долго не объявится.

После смерти Эдди Авраам нечасто обращался к дневнику. Шесть с половиной тетрадей в кожаном переплете хранили свидетельства его борьбы с вампирами. Летопись оружия и возмездия, смерти и потерь. Но те дни теперь остались в прошлом. Прежняя жизнь закончилась. В 1865 году, возобновляя записи, Эйб вспоминал о «недолгом мирном и чудесном времени».

То были добрые годы. Тихие годы. Я больше и слышать не хотел ни о вампирах, ни о политике. Подумать только, сколько всего я пропустил, пока убивал время в Вашингтоне! Сколько дней из краткой и прекрасной жизни Эдди я упустил! Нет… Больше никогда. Я стремлюсь к простой жизни — вот какую клятву я принес. Семья — вот главная моя забота. Когда я не могу остаться с мальчиками дома, то позволяю им носиться по конторе (полагаю, к вящему ужасу Леймона[34]). Мы с Мэри предпринимаем долгие прогулки, невзирая на погоду. Разговариваем о наших милых мальчиках, о друзьях, о будущем… О том, как стремительно пролетела наша жизнь.

От Генри писем не было. Он не приезжал ко мне и никак не давал знать, где находится. Порой я думал: возможно, он понял наконец, что я не стану больше охотиться, а может, сам пал от чьего-то топора. Чем бы ни объяснялось его отсутствие, я был рад. Хоть я и испытывал к Генри самые нежные чувства, любая мысль о нем неразрывно связана с самыми кошмарными воспоминаниями.

Эйб тайно сжег свой длинный плащ, покрытый боевыми прорехами. Пистолеты и ножи запер в сундук и закинул на чердак. Топор покрывался ржавчиной. Призрак смерти, преследовавший охотника на вампиров с тех пор, как ему исполнилось девять, наконец отступал.

Призрак вернулся на некоторое время, когда в 1854 году Эйбу передали весточку от друга из Клэрис-Гроув: скончался Джек Армстронг. Вот что Линкольн пишет Джошуа Спиду:

Спид, этот олух погиб из-за лошади.

Старина Джек стоял под зимним [дождем] и тянул упрямую скотину за повод. Почти целый час они проторчали на одном месте. Джек (истинный уроженец Клэрис-Гроув) даже не подумал захватить плащ или позвать кого-нибудь на помощь, несмотря на то, что управлялся одной рукой и к тому же промок до нитки. К тому моменту, как лошадь стронулась с места, Джек уже подхватил смертельную болезнь. Неделю он горел в лихорадке, потом впал в беспамятство и умер. Что за несуразный конец для крепкого малого, для того, кто выбирался из самых опасных передряг и видел то, что довелось повидать и нам с тобой.

В том же письме Эйб признается, что был «неприятно поражен своей недостаточно глубокой скорбью» после смерти Армстронга. Конечно, Линкольн горевал. Но это было «иное горе», отличное от всеобъемлющего страдания, которое он испытал после кончины матери, Энн и Эдди.

Боюсь, что жизнь на грани смерти сделала меня нечувствительным к обоим проявлением бытия.

Четыре года спустя Эйбу довелось защищать в суде сына Джека Армстронга, парня по прозвищу Увалень, обвиненного в убийстве. Авраам отказался от платы. Он работал без устали, со всем пылом оспаривал доводы обвинения и одержал блестящую победу, добившись, чтобы с молодого Армстронга сняли обвинение.[35] Таким образом Эйб отплатил своему дорогому другу.

II

В тот самый год, когда Авраам скорбел о потере старого друга, давний соперник, сам того не подозревая, заставил его вернуться в политику.

Эйб был знаком с сенатором Стивеном А. Дугласом еще с молодости, с тех пор, когда оба они являлись членами законодательного собрания от штата Иллинойс (а еще рьяными поклонниками Мэри Тодд). Хоть Дуглас и был демократом, он уже давно выступал против распространения рабства в тех областях, где этот институт прежде не существовал. Однако в 1854 году он вдруг резко сменил точку зрения и выступил за принятие билля Канзас — Небраска, отменяющего федеральный запрет на распространение рабства. Президент Франклин Пирс подписал закон 30 мая, чем привел в ярость миллионы северян и положил начало долгим разногласиям.

Как ни старался, я не мог сдержать ярость. Злость просачивалась в мой разум, точно вода к корням дерева, пока наконец не захватила все мое существо. Сон не приносил облегчения. Каждую ночь мне снилось море черных лиц. Безымянные жертвы вампиров, рабы взывали ко мне:

«Справедливости! — кричали они. — Справедливости, мистер Линкольн!»

Само существование [рабства] уже оскорбительно. Я знал, что оно порочно вдвойне. Но теперь! Гнойные пальцы рабства должны протянуться дальше на север и на запад! Достать до моего родного