побежит!
— Я не бежать! Я комендант! — важно вымолвил Замор.
— A-а, ты комендант! — прошипела графиня, схватившись за небольшой хлыст с рукояткой из золоченого серебра, предназначенный для сохранения мира между болонками и грифонами. — Комендант? Ну, погоди! Я тебе сейчас покажу коменданта!
Замор бросился бежать, натыкаясь на стены и истошно вопя.
— До чего вы сегодня жестоки, Жанна! — заметила Шон.
— Я имею на это право.
— Разумеется! Однако я должна вас остановить, дорогая.
— Почему?
— Боюсь попасться вам под горячую руку.
В дверь будуара три раза постучали.
— Кто там стучит? — нетерпеливо спросила графиня.
— Хорошенький его ожидает прием! — прошептала Шон.
— Пусть я буду плохо принят! — вскричал Жан, широко распахнув дверь, как это делал король.
— А что произошло бы, если бы вы были плохо приняты? Это ведь вполне возможно.
— Если это произойдет, я больше к вам не приду, — отвечал Жан.
— Ну и что же?
— Вы сами потеряли бы больше, чем я, если бы плохо меня приняли.
— Наглец!
— Ну вот! Я уже и наглец, только потому, что не льщу вам. Что с ней сегодня, Шон?
— Не говори, Жан! Она просто неприступна. А вот и шоколад.
— Так не будем к ней подходить. Здравствуй, шоколад! — проговорил Жан, принимая поднос. — Как поживаешь, шоколад?
Он поставил поднос в углу на маленький столик, тут он и уселся.
— Иди, Шон, — пригласил он, — а слишком гордые останутся без шоколада.
— Вы просто восхитительны! — вымолвила графиня, увидев, как Шон подала Жану знак, что он может завтракать один. — Вы притворяетесь очень чувствительными, а сами даже не замечаете, как я страдаю.
— Да что с тобой? — подходя к ней, спросила Шон.
— Ни один из вас даже не подумал о том, что меня беспокоит! — вскричала она.
— Так вас что-то беспокоит? Скажите!
Жан не двинулся. Он делал себе тартинки.
— У тебя кончились деньги? — предположила Шон.
— Что ты, скорее они у короля кончатся! — отозвалась графиня.
— Тогда одолжи мне тысячу луидоров, — попросил Жан, — мне они очень нужны.
— Вы сейчас получите тысячу щелчков по своему мясистому красному носу.
— Так король решил оставить при себе этого отвратительного Шуазёля? — продолжала гадать Шон.
— Что же в этом удивительного? Такие, как он, несменяемы.
— Может, король влюбился в дофину?
— A-а, наконец-то вы подходите к самой сути! Поздравляю вас! Однако взгляните на этого грубияна: он пожирает шоколад и пальцем не желает шевельнуть, чтобы мне помочь. Да нет, они оба хотят, чтобы я умерла от огорчения.
Не обращая ни малейшего внимания на разразившуюся за его спиной бурю, Жан разрезал вторую булочку, намазал ее маслом и налил себе вторую чашку шоколада.
— Что вы говорите! Король влюбился? — воскликнула Шон.
Графиня Дюбарри кивнула головой, словно хотела сказать: «Вы угадали».
— В дофину? — спросила Шон, всплеснув руками. — Ну, тем лучше; кровосмешением он заниматься не будет. Да и вам спокойнее: лучше пусть он будет влюблен в нее, чем в кого-нибудь еще.
— А если он влюблен не в нее, а в кого-нибудь еще?
— Господи! Что ты говоришь? — испугалась Шон.
— Вот, видишь, теперь и тебе стало нехорошо. Этого только недоставало!
— Однако, если все обстоит именно так, мы погибли! — пробормотала Шон. — Вот отчего ты страдаешь, Жанна! В кого же он влюблен?
— Это ты у своего братца спроси. Он уже фиолетовый от шоколада, как бы не умер прямо здесь. Он- то тебе скажет, он наверняка знает или, по крайней мере, догадывается.
Жан поднял голову.
— У меня что-то хотят узнать? — спросил он.
— Да, господин Услужливый, да, господин Полезный, у вас спрашивают имя особы, интересующей короля, — ответила Жанна.
Жан плотно сжал губы и процедил всего три слова:
— Мадемуазель де Таверне.
— Мадемуазель де Таверне! — повторила Шон. — Ох, пощадите!
— Он об этом знает, палач! — завопила графиня, откинувшись в кресле и воздев руки к небу. — Он знает и спокойно ест!
— О! — воскликнула Шон, очевидно переходя со стороны брата на сторону сестры.
— По правде говоря, — кричала графиня, — я не понимаю, почему я до сих пор не выцарапала его отвратительные заспанные глазища! Бездельник! Смотрите, дорогая, он наконец просыпается!
— Вы ошибаетесь, — возразил Жан, — я сегодня еще не ложился.
— Что же вы, в таком случае, делали, потаскун?
— Я, черт возьми, бегал ночь напролет и все утро, — с возмущением ответил Жан.
— Да что говорить… Кто будет служить мне лучше вас? Кто мне скажет, что сталось с этой девицей, где она?
— Где она? — переспросил Жан.
— Да.
— В Париже, черт побери!
— В Париже?.. Где именно?
— Улица Кок-Эрон.
— Кто вам сказал?
— Ее кучер, я дождался его в конюшнях и допросил.
— Что он ответил?
— Он только что отвез все семейство Таверне в особнячок на улице Кок-Эрон; дом стоит в саду, примыкающему к особняку Арменонвиль.
— Ах, Жан! — воскликнула графиня. — Это заставляет меня помириться с вами, друг мой! Однако нам необходимо знать все подробности. Как она живет, с кем встречается? Чем занимается? Получает ли корреспонденцию? Вот что важно узнать!
— Ну что ж, узнаем!
— Каким образом?
— Каким образом?.. Я уже кое-что нашел, теперь ваша очередь.
— Улица Кок-Эрон? — с живостью переспросила Шон.
— Улица Кок-Эрон, — равнодушно повторил Жан.
— Должно быть, на улице Кок-Эрон сдаются комнаты.
— Превосходная мысль! — воскликнула графиня. — Надо поскорее отправиться на улицу Кок-Эрон, Жан, и снять дом. Мы там посадим своего человека, он будет следить за тем, кто к ней входит, кто выходит, что там замышляется. В карету, живей, живей! Едем на улицу Кок-Эрон!
— Пустое! На улице Кок-Эрон дома не сдаются.
— Откуда вы знаете?
— Навел справки, черт побери! Правда, там есть…
