…И на Русь я летел на весенних веселых ветрах струях небесных, которые несли от Гималаев летучие вселенские души усопших тибетских лам хутухт мудрецов.
А от Руси я несся я вернулся с осенним октябрьским северным снежным ветром «чичера», что несет на Восток снежные огненные души русских мучеников схимников страстотерпцев столпников Николая Псковского Блаженного Нагоходца и Сергия Радонежского Спаса Руси, Протопопа Аввакума, заволжских неистовых старцев пустынников Нила Сорского и Серафима Саровского и иных.
И на Руси мудрость всегда живет соседствует с костром, а мудрец с палачом… Гой!..
…И заболело тело мое от ветра этого северного ледового, от лютых пресветлых снежных душ мучеников радетелей Руси…
…Мария-Динария дочь! я болен, легкие мои горят, просквозило пронизало продуло меня на лютых ветрах Руси!..
Свари мне древний цыганский травяной ромашковый отвар и закутай в одеяла меня и постереги сон мой предсмертный дщерь моя…
Мария… я горю… я умираю…
Богородица Изгнанница помози… возьми мя к Себе, возьми…
…И отец мой долго болел и лежал и бился вился тлел в смертных саванах одеялах но не стали одеяла его саванами и не взяла его к себе Небесная Богоматерь.
И он долго болел и в бреду чаще всего говорил:
— Мохенджо-Даро! Мохенджо-Даро! Мохенджо-Даро!..
И я думала, что это древнее цыганское заклинанье…
…Но потом он стал выздоравливать и тут прочитал в книге о том, что в Индии археологи раскопали древний город Мохенджо-Даро и тогда мой отец Пифагор-Динарий-Холмурад-Мазар превозмог болезнь и дико страстно обрадовался и закричал завопил мне из своих больных предсмертных одеял-саванов:
— Дочь моя! Родная! Да как же я счастлив… Мохенджо-Даро! Мохенджо-Даро!..
Как часто я вспоминал искал тебя мой родной дальный дальный дальный исток город, ведь здесь пять тысяч лет назад стоял жил мой цыганский табор!..
Мохенджо-Даро!.. Мохенджо-Даро! Мохенджо-табор!..
И отсюда изшел мой табор убоявшись смертоносных ариев…
…Арии арии и где вы ныне?..
И какие археологи вас раскопают?..
А я Пифагор-Динарий-Холмурад-Мазар — я живой! я остался от моего тысячелетнего табора…
Ибо я кочевник а кочевые народы живучи и вечны, а оседлые народы застаиваются загнивают гноятся погибают…
…И я возвращаюсь!..
…Мохенджо-Даро! Мохенджо-Даро!..
Я помню твои глиняные улочки и твои царские площади устланные убранные тебризскими нежными шелковыми мраморами!..
Айха! Хатта! Вьялли!..
Мохенджо-Даро!..
Я хочу побродить по твоим кривым сонным пыльным улочкам и твоим царственным роскошным мраморам теплым как детские ночные жаркие одеяла!..
Мохенджо-Даро! Мохенджо-Даро! Я лечу к тебе!..
Ойхххо!..
…И из него, как в бреду, как в рвоте пошли забытые древние слова его народа:
— Ай-ха!.. Хатта!.. Вьяли!.. Вумаххай!.. — слова, которые он сам не понимал и оттого мучительно страдал.
…Я должен вспомнить свой исток свой язык!..
…И мой отец стал собираться в дальные странствия и я не мешала ему.
И мы собрали все запасы анаши-первача, что были у нас в кибитке и положили её в старинный бухарский хурджин-мешок.
И отец взял его с собой вместе с турецким кальяном…
И он был еще слаб, болен, но нельзя было остановить его…
И он надел на себя древнюю бурку Абаллы-Амирхана-Хазнидона и Кеко-Кетэваны которая легко наполнялась ветрами и в полете помогала и мы пошли козьими тропами на снежную туманную вершину горы Фан-Ягноб…
И Пифагор-Динарий был дряхл, утл, чахл и болезнь еще была в нем и мы едва поднялись на гору и я помогала отцу моему, ибо он весь дрожал потел и задыхался…
Но глаза его горели как два охотничьих пылких молодых костра в ночи знобкой ледяной горной одинокой.
И он яро улыбался и он был счастлив и он шептал веселыми весенними губами:
— Мохенджо-Даро! Мохенджо-Даро! Мохенджо-Даро!
Ай-ха! Хатта! Вьялли!.. Здравствуй!..
Пять тысяч лет назад ушел я от тебя мой родной цыганский табор, и я возвращаюсь, Мохенджо- Даро!
А я не забыл твое имя, Мохенджо-Даро, а я возвращаюсь…
И еще он сказал мне:
— Мария-Динария! дочь моя!
Я тебя не оставлю одну, как матерь Мария твоя оставила тебя малолетнюю…
Я только поброжу по родному Мохенджо-Даро и вернусь к тебе дочь моя…
Ты жди!..
…И он улетел с северным ветром-северяком «чичера», идущим от Руси и несущим бездонные сиротливые снежные лесные души русских усопших бессмертных монахов мучеников мудрецов отцов Севера и заволжских божьих старцев учителей Руси.
И он улетел в Индию, в свой родной ископаемый город Мохенджо-Даро.
И я долго ждала его.
…И пришла весна и пришел вешний лебединый ветр с Гималаев, любимый ветер отца моего.
И я ждала его, потому что я знала, что он любит меня и не оставит меня, как мать моя водоходица христова, и вернется…
