оснований. И все же от нас не должна ускользнуть примечательная психологическая деталь. К какому источнику потянулись руки недавнего ученика Максима Грека в его ортодоксальной отповеди дьяку Шишкину? Источником, навеявшим Зиновию его отповедь, оказывается отрывок из Иоанна Златоуста, включенный Иосифом Волоцким в «слово» об осуждении еретиков! Сопоставим памятники:
| «Послание» Зиновия Шишкину | «Просветитель» |
| Великий Иоанн Златоуст пишет так: только по воли Божьей убийство кто сотворит, и то убийство больши всякой милости пред Богом, а только не по воли Божии милование кто сотворит, и та милость злее есть всякого душегубства пред Богом. Да к тому послушество приводит, коли Саул царь изымав Ага- га царя пощадил и Самуил пророк пред Саулом того Агага но- жем заколол, и за то Агагово пощадения Господь Бог того Саула от царства изринул. А егда Ахав царь ассирийского царя поймав отпустил, и в то время пророк Божий пришед к человеку веле себя бити и человек тот побоялся бити пророка, и не бий, а за то того человека лев съел по слову пророчю: и пророк иному человеку велел себя бити, и той человек бил его и розби ему лице, и тому человеку спасение даровася. Не бивый, государь, пророка погибе, а бивый пророка спасеся. | Наказует и учит священный Златоуст сице глаголя: «Еже убо по воли Божии бываемо, аще и озлобити мнится, всех есть добрейши, а еще чрес волю Божию и не угодное оному, аще и изрядно быти мнимое всех есть злейши и законопреступнейши. Аще убиет хто по воли Божией, человеколюбия всякаго есть лучшии убийство оно. Аще и пощадит хто, человеколюбьствуя чрес угодное оному убийства всякого непреподобней- ши будет то пощадение: не естество бо вещем, но Божии судове добра и зла сия быти творят». Да новыкне- ши, яко се истинно есть, послушай реченных. Пощади некогда чрес божественную волю Агага, царя амали- кова, Саул царь израилев, и за се пощадение приат от Бога, осужение, и не точию сам, но и все семя его. Тако же царя асирийска Адера ем Ахав, паче угоднаго Богов и снабде, и со многою отпусти его честию, и пророка некоего посла Бог ко Ахаву глаголя: «Тако глаголеть Господь: яко отпустил еси ты мужа губителя от руки твоея, душа твоя вместо душа его, и людие твои вместо людей его». Подобно же сему пророк некий пришед ко искренему своему: «Словом Господним бий мя», и не восхоте человек он бити его, и рече к нему: «Занеже не послуша гласа Господня, се ты отидеши от мене, и поразит тя лев», и отиде от него и обрет его лев, и порази его. И обретает человека иного и рече: «Бий мя», и бий его человек той, и сокруши лице его. Что убо будет сего преславнейши, — бивый пророка спасеся, а пощадевый мучен бываше?[646] |
Для тех, кто помещал источник нравственного в потусторонний мир, логично было настаивать на «суде Божьем» и объявлять вредной канителью и «милостью, злейшей всякого душегубства» взыскательное изучение каждого судебного казуса, принимая во внимание сопровождавшие его обстоятельства, учитывая в наказании и его нравственное значение. На последнее указывал еще Максим Грек, правомерно обращаясь к авторитету Менандра: «к подручником кротость растворена со устрашением государским на исправление их, а не на погубление»[647]. Здесь наказание уже не выступает как месть.
Мы ссылались выше на неизвестного писца конца XV в., толковавшего суд «по правде» как суд, руководствовавшийся «и разумом и душою». Но в адрес Шишкина мы читаем у Зиновия Отенского: «А еще, государь, судия не души поставлен судити, но дел их судити поставлен».
В этих словах Зиновия мы видим указания на самую суть правовых воззрений Шишкина, не отделявшего человеческих поступков от личности преступившего, а наоборот, принимавшего во внимание при рассуждении тех или иных дел совокупность индивидуальных обстоятельств и особенностей.
Взгляды Шишкина были прогрессивными, но не являлись исключением по отношению к общественно–правовым идеям публицистов его времени. Во–первых, круг применения Шишкиным своих взглядов следует, по–видимому, ограничить областью гражданских дел. Что же касается уголовных дел, «лихих дел», непосредственно угрожавших феодально–государ- ственным интересам, то расхождения между взглядами Зиновия и Шишкина в этой сфере вряд ли были велики. «Послание» имеет в виду судебную политику Шишкина в гражданских делах и вопрос об уголовном судопроизводстве обходит. Уже сразу по прибытии в Новгород Шишкин дал почувствовать волновавшемуся населению «крепость» государственного закона, что выразительно отмечено летописцем.
Во–вторых, под «милостью» Шишкина, против которой так энергично протестует Зиновий, не следует понимать судейскую сентиментальность и благодушие. Просто Шишкин понимал и применял закон не формально, а в соответствии с его духом, может быть, и более свободно, чем этого хотели и сами законодатели.
Следование Шишкиным духу, а не только букве закона, который и сам по себе не удовлетворял Зиновия, — вот что претило его абстрактно–формальному мировоззрению, тем более что великокняжеский дьяк на этом же законном основании вторгался в материально–имущественные интересы церкви и ее привилегии.
Мировоззрение Шишкина, поскольку оно определяется из полемики с ним и по сохранившимся фактам его деятельности, заслуживает внимания еще в одном отношении: оно показательно как пример, свидетельствующий о своевременности, об органической связи с жизнью вопросов, которые волновали русскую публицистику в первой половине XVI в.
В данном случае имеется в виду публицистика Федора Ивановича Карпова. Понимание законов, долженствующих быть, идеального Государства Правды в главном близко к тому, что отличало понимание законов дьяком Шишкиным. Очень трудно допустить, что подобно Карпову обращался к социальным и политическим теориям античности и Шишкин. Он не принадлежал ни к числу выдающихся политических деятелей своего времени, ни к числу его идеологов. Он был незаурядным, но все же провинциальным великокняжеским дьяком.
НА ПЕРЕЛОМЕ КУЛЬТУРНЫХ ЭПОХ (Вместо заключения)
В течение середины второй половины XVI — первой трети XVII в. осуществился поворот от культуры Древней Руси к культуре России Нового времени.
В обновляющем культурном процессе выявляются и элементы культуры Возрождения, даже в ее итальянском варианте, но ни в каком варианте Возрождения русская культура Нового времени подобий не имела. Она отличалась «лица необщим выраженьем» и вместе с тем была восточноевропейским театром культуры Нового времени.
Охарактеризуем беглыми штрихами культурные явления России XVI в., большая часть которых относится к хрестоматийным примерам.
Первостепенное значение для хода культурных процессов имело развитие городов. Сначала скажем о стольном граде Москве. Она была и в XVI в. преимущественно деревянной, но по облику своему выделялась среди других городов западноевропейского и восточноевропейского средневековья. Мы имеем в виду сложившуюся к исходу XVI в. радиально–кольцевую систему города, имевшую в центре величественный ансамбль Кремля. По крайней мере о Кремлевском ансамбле мы можем говорить и как о решенной задаче не просто архитектурного значения, но об осуществленной градостроительной задаче. Не была Москва и сплошь деревянной, что относится не только к культовым зданиям, но, и это симптоматично для новых социальных и культурных веяний, и к сооружениям гражданского назначения, в том числе жилым строениям. Летописные известия о московских каменных палатах богатейших купцов и знатных бояр в конце XV в. пополнены наблюдениями современного русского историка жилого каменного зодчества в
