Духовная культура средневековой Руси

По возвращении на Западе речем.

Дай, небо, чтобы ты была благополучна,

Безбренна, с тишиной своею неразлучна,

Чтоб твой в спокойствии блаженный жил народ!

Прими сии стихи. Когда я возвращуся,

Достойно славу я твою воспеть потщуся

И Волгу похвалой промчу до Рейнских вод.

Интерес к России мыслителей, поэтов, писателей, религиоз- но–реформационных деятелей Западной Европы шел поверх вероисповедных оппозиций католицизма и православия, устремляясь к общественной действительности и исторической будущности открывавшейся их взорам великой страны. И сколько бы ни принимали желаемое за действительное лучшие люди разных стран, вдохновлявшиеся Россией, как бы ни идеализировали ее в своей социальной мечте, их интуиция, историческая и художественная, вела к истине: вслед уходившей в прошлое «католической Европе» уходила в прошлое, поступью медленной и тяжелой, средневековая Русь. Начинался новый период русской истории, и в аспекте культурно–историческом он означал (еще более предвещал) встречное и обогащающее движение по отношению к высоким идейным ценностям, носителями которых выступали творцы и продолжатели гуманистической культуры во всем охвате ее социального, философского и художественного содержания.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Ниже приводятся сочинения русских публицистов, литературная деятельность которых отражена в нашем исследовании. За исключением «Слова о лживых учителях» это произведения публицистов XVI в. — Ермолая–Еразма, Зиновия Отенского, Андрея Курбского, Максима Грека. Эти сочинения были опубликованы нами в разное время и в разных изданиях. Взятые вместе, они пополняют представления об актуальных проблемах, разрабатывавшихся представителями общественной мысли феодальной России, их полемической заостренности, тематическом разнообразии и послужат материалом, расширяющим область вопросов, выдвинутых и обсуждаемых в нашей работе. Они будут полезны исследователям, изучающим те аспекты истории русской общественной мысли, которые не были предметом нашего рассмотрения.

Некоторые из публикуемых текстов привлекли внимание исследователей, и они высказали о них (по первым публикациям) свои суждения. Так полностью была подтверждена атрибуция Ермолаю–Еразму публикуемых здесь сочинений, находящихся в составе Новгородско–Софийского сборника № 1296 из рукописных собраний Государственной публичной библиотеки им. Салтыкова–Щедрина в Петербурге. В исследовании Р. П. Дмитриевой «Повесть о Петре и Февронии» читаем: «Наблюдения А. И. Клибанова над композицией построения Софийского сборника привели его к выводу о продуманном подборе произведений и строго тематическом расположении их в сборнике… Выводы А. И. Клибанова подтверждаются составом статей в Соловецком сборнике, в нем уже намечен этот принцип последовательности расположения статей»[718]. И еще: «В. Ф. Ржига в своем исследовании «Литературная деятельность Ермолая–Еразма» высказал мнение, что рукопись ГПБ собр. Софийское № 1296 является автографом самого Еразма. Мнение В. Ф. Ржиги поддержал А. И. Клибанов и привел ряд доводов, атрибутировав Ермолаю–Еразму все девятнадцать произведений, которые включены в этот сборник»[719].

Н. П. Беляева в работе «Материалы к указателю переводных трудов А. М. Курбского» заметила: «А. И. Клибанов посвятил «Сказаниям» («Сказания о явлениях святому Августину, епископу Иппонийскому». — А. К.) статью «Повести А. М. Курбского об Августине ГиппонскЬм»… в которой доказывает принадлежность их А. М. Курбскому и датирует повести временем между 1556 и 1564 гг.»[720] Автор не оспаривает нашей ар1ументации, но почему?то зачисляет «Сказания» («Повести») в число переводных произведений наряду с житием Августина и несколькими его сочинениями[721]. Мы воздерживаемся от атрибуции Курбскому тех произведений, которые вместе с публикуемыми «Повестями об Августине Гиппон- ском» вошли в сборник № 216 Чудовского собрания (Государственный исторический музей) и действительно являются переводными. Но «Повести» не перевод, а рассказ, записанный со слов Максима Грека, как об этом написано в самих «Повестях». Поэтому включение их в «переводы» неправомерно.

Мы принимаем во внимание замечание А. И. Иванова, относящееся к опубликованному нами сочинению «О Платоне философе» как переведенном Максимом Греком из Лексикона Свиды[722]. Вместе с тем то обстоятельство, что этот перевод принадлежит не к отрывкам из Лексикона, а представляет собой «самостоятельную», хотя и переводную, статью[723], что наличествует он в единственном списке, что, наконец, в сочинениях Максима Грека имеется много реминисценций из сочинений Платона, мы считаем целесообразным его публикацию.

Требует пояснения и публикация текстов (в переводе с греческого) писем и сочинений Максима Грека итальянского и афонского периода его жизни. В свое время мы опубликовали шесть его писем, относящихся к 1498—1504 гг. Здесь мы пополняем эту публикацию переводом эпитафии патриарху Иоахиму I, трех эпитафий патриарху Нифонту II и эпиграммы на Мануэля, «великого ритора». Все эти материалы были выявлены И. Денисовым и опубликованы на языке оригинала (и во французском переводе) в качестве приложения к его книге «Maxim le Grec et lOccident», опубликованной в Лувене в 1943 г.

В книге «Переводы и послания Максима Грека» Д. М. Буланин ставит, в частности, и нам в упрек «невнимание к византийским элементам в наследии Максима», вследствие чего «преувеличивается зависимость писателя от западноевропейской культуры Возрождения[724] ». Любопытно, что А. И. Иванов упрекал нас в том, что мы, следуя за Н. К. Гудзием, утверждаем, что якобы «итальянское Возрождение не нашло никакого отражения в писаниях Максима Грека московского периода и что воспринятые им в молодости в Италии идеи 1уманизма были полностью вытравлены проповедью Саванаролы и длительным пребыванием на Афоне[725]. В отличие от И. Денисова мы не «романизируем» этого выдающегося мыслителя, как и не видим оснований «византинизировать» его. Идущая от исследования В. Ф. Ржиги «Опыты по истории русской публицистики XVI века. Максим Грек как публицист» (Труды отдела древнерусской литературы, Л., 1934, т. I) и утвердившаяся в отечественной 'историографии традиция (исследования И. У. Будовница, А. И. Иванова, Н. А. Казаковой, ?. В. Синицыной) рассматривает Максима Грека как одного из самых глубоких и эрудированных представителей русской общественной мысли и культуры XVI в. В свою очередь Д. М. Буланин называет Максима Грека «крупнейшим писателем Древней Руси»[726].

Следует принять во внимание наблюдения А. И. Иванова над эпитафиями и эпиграммой, написанными Максимом Греком на афонском отрезке его жизни. Они, как показал исследователь, «свидетельствуют, что под влиянием проповеди Саванаролы 1уманистические настроения у Максима не исчезли совершенно».[727] Действительно, перо 1уманиста явно дает знать о себе в этих сочинениях. Существенно и то, что если эпитафии Иоахиму I и Нифонту II, как и эпиграмма Мануэлю написаны вскоре после прибытия Максима Грека на Афон, то две другие эпитафии Нифонту II задуманы как надписи на его раке, построенной валашским господарем Неагое Бессарабом (1512—1521), и датируются Денисовым 1514— 1515 гг., т. е. кануном (за год–два) отбытия Максима Грека в Москву.

Византийские и итальянские «элементы» долго сосуществовали в мировоззрении Максима Грека, как ни противоречили они друг другу.

Два других памятника, представленных в нашей публикации, — «Слово о лживых учителях» и «Послание Зиновия Отенского дьяку Я. В. Шишкину» — вошли в оборот научной литературы и не вызвали каких?либо оговорок у авторов, привлекавших их к своим исследованиям.

Во всех случаях, коща перед нами вставали проблемы атрибуции публикуемых сочинений (или