Духовная культура средневековой Руси

другие источниковедческие проблемы), мы предваряли их соответствующими комментариями.

СЛОВО О ЛЖИВЫХ УЧИТЕЛЯХ

Памятник русской общественной мысли XIV в. — «Слово о лживых учителях» стал достоянием исследователей в 60—70–е гг. XIX в.

Он был известен И. И. Срезневскому по описанному им замечательному сборнику Кирилло– Белозерского собрания 4/1081, получившему название Паись- евского[728] . По другому, не менее значительному для истории русской общественной мысли сборнику, а именно — Софийскому 1262 «Слово о лживых учителях» было известно Н. С. Тихонравову, опубликовавшему в 1862 г. ряд сочинений из названного сборника[729]. Тот факт, что в течение длительного периода времени, ознаменованного блестящими успехами русского литературоведения и исторической науки, полный текст «Слова о лживых учителях» не мог найти доступа в печать, сам по себе не лишен интереса. Это объясняется, как выше показано в нашей работе, демократизмом памятника и критической силой содержащихся в нем идей.

Есть еще аспект, в котором изучение названного памятника имеет значение: оно составит показательный пример встречи византийской литературной традиции с идеологическими интересами демократических кругов русского общества XIV в. Оно покажет полную своеобразия литературную судьбу в России сочинения, еще в Византии приписанного Иоанну Златоусту и носящего название «Слово о лжепророках и лжеучителях, и об еретиках, и о знамениях кончины века сего»[730].

Известное Срезневскому и Тихонравову, «Слово о лживых учителях» было впервые введено в оборот научного изучения А. С. Архангельским в четвертом выпуске его труда «Творения отцов церкви в древнерусской письменности» (1890)[731].

К сожалению, А. С. Архангельский посвятил «Слову о лживых учителях», которое он знал в списке XVI в. (Троице–Сергиевское собрание, № 204), лишь небольшой параграф. Он, однако, указал литературный источник слова в названном выше сочинении Псевдо–Златоуста, которое вошло в состав «Златоструя». Архангельский предполагал дальше исследовать заинтересовавший его памятник, но намерения своего не осуществил. В вышедшем в 1893 г. исследовании В. А. Яковлева («К литературной истории древнерусских сборников: Опыт исследования Измараща») вывод Архангельского о Псевдо–Златоусте как литературном источнике «Слова о лживых учителях» сомнению не подвергся. Яковлев, следуя Архангельскому, отметил противоц^рковную заостренность памятника. Он далее обосновал принадлежность памятника старшей редакции «Измараща» и усмотрел в этом факте одну из ее отличительных особенностей.

По ходу исследования Яковлев неоднократно обращался к обширным выдержкам из «Слова о лживых учителях», которые он приводил по указанному Архангельским списку. Упомянем, наконец, указание А. С. Павлова на список «Слова о лживых учителях» XV — начала XVI в. и его определение «Слова» как «древнего русского поучения»[732]. Названными именами нам приходится ограничить перечень дореволюционных авторов, изучавших «Слово о лживых учителях».

В послереволюционной историографии к «Слову о лживых учителях» обращались дважды.

В 1934 г. А. Д. Седельников опубликовал работу «Следы стригольнической книжности»[733], в которой впервые связал «Слово о лживых учителях» с определенным общественным движением. Список «Слова», которым пользовался Седельников (Соф. 1262), восходит к 80–м гг. XIV в. Он написан в Псковской области.

В «Слове о лживых учителях» звучит требование права мирянам изучать и толковать священные книги и протест против симонии духовенства. По ряду реалий, содержащихся в сочинении и названных Седельниковым, оно, несомненно, принадлежит русскому автору. А. Д. Седельников приурочил памятник ко времени существования стригольнической ереси и локализовал его по месту главного очага ее действия — Пскова. Мотивы памятника оказывались созвучными некоторым идеям стригольнической ереси, как мы их знаем по совокупности дошедших до нас свидетельств. Таким образом, А. Д. Седельников пришел к заключению об идеологической близости «Слова о лживых учителях» стригольнической ереси, хотя и не решился назвать его (как и весь изученный им сборник Соф. 1262) «прямым наследием сектантов»[734].

Гораздо более решительны выводы, к которым пришел другой исследователь — Н. П. Попов. В статье «Памятники литературы стригольников» он отнес «Слово о лживых учителях» к прямым произведениям стригольнической литературы[735], впрочем не пополнив наблюдений Седельникова.

Заняв такую определенную позицию в вопросе об атрибуции «Слова о лживых учителях», Попов оказался вынужденным пересмотреть взгляд Архангельского на литературный источник памятника. Зависимость памятника от сочинения Псевдо- Златоуста, казалось, умаляет его своеобразие как произведения стригольнической литературы. В критике сделанного Архангельским вывода Попов допускал прямую несправедливость. «Проф. Архангельский, — писал он, — рассматривает это «Слово» как «сокращение подобного же еще более обширного «Слова», находящегося в Златоусте», и вслед за тем: «Надо было не читать «Слова» ни в Златоусте, ни в Измарагде и не вдумываться хотя бы в надписание того и другого, чтобы произнести такое суждение»[736]. Признавая, что в «Слове о лживых учителях» имеется «ряд купюр из Златоустовского слова», Н. П. Попов видит оригинальность сочинения в том, что оно обращено не к будущему, а к настоящему и посвящено обличению белого духовенства.

Н. П. Попов неправильно передавал цитату из А. С. Архангельского, так как последний указывал источник «Слова о лживых учителях» не в «Златоусте», а в «Златоструе», т. е. в сборнике, существенно отличном от «Златоуста». Кроме того, изучение «Слова о лживых учителях» невозможно в самом деле (см. ниже) вне отношения его к сочинению Псевдо–Златоуста, находящегося в «Златоструе». Только таким путем выявляются степень оригинальности нашего памятника и направление мысли его автора. Наконец, не кто иной, как Архангельский, отметил и обличительный характер памятника, и актуальность его значения для своего времени. Вот лаконичная характеристика нашего памятника у Архангельского: «Весьма обширное слово, полное увещаниями о важности чтения книг и суровыми обличениями против современного ему духовенства».[737]

В полной мере оценивая методологическое значение работ А. Д. Седельникова и Н. П. Попова, впервые пытавшихся поставить изучение «Слова о лживых учителях» на реально–историческую почву, мы в то же время не можем согласиться с предложенным ими конкретным решением проблемы. «Слово о лживых учителях», как бы ни было созвучно оно идеям стригольников, какой сочувственный отклик ни могло бы встретить в их среде, возникло раньше, чем сложилось движение стригольников.

Источники впервые упоминают о стригольниках под 1375 г., но эта дата уже относительно поздняя: в 1375 г. произошла казнь стригольнических руководителей. Косвенные данные позволили Н. А. Казаковой отнести его возникновение к середине XIV в.[738].

Между тем старший «Измаращ», памятник, приурочиваемый исследователями к концу XIII — первой половине XIV в., уже содержит «Слово о лживых учителях». Следовательно, «Слово» существовало в первой половине XIV в., т. е. тоща, коща о стригольниках ничего не известно ни по прямым, ни по косвенным свидетельствам.

Важно указать и на ту литературную среду, с которой связано «Слово о лживых учителях». Оно приходит в памятники XIV в. в непременном окружении русских произведений, критикующих остатки языческих верований и восходящих частью к домонгольскому времени, частью к ??? в.

«Слово о лживых учителях» известно нам в четырех списках. Таковы рукописи из ГБЛ в Троице– Сергиевском собрании № 204 и из ГПБ Соф. 1262 и 1285, Кирилло–Белозерского сборника № 4/1081 (Паисьевского).

Обратимся ли мы к списку «Слова» в Соф. 1262, мы его найдем в сообществе со «Словом… о том, како первое погании веровали в идолы», «Словом Иоанна Златоустаго о христианстве», «Словом от Св.