ЕСЛИ МЫ ЖИВЫ

кричащие голоса… — И тут же, спохватившись, овладев собой, она отвела глаза, усмехнулась кривой и нелепой усмешкой — 'Впрочем, скорее всего это из-за нервов… Это, вероятно, какая-нибудь неисправность, звук мотора… Вот, говорят, еще у самолетов бывает. Будто ребенок плачет.

Голос ее звучал теперь сухо, и лицо приняло холодное, отчужденное выражение.

—

Не знаю, — пожал я плечами. — Не слышал о таких моторах.

Ливень шумел настойчиво и ровно, будто кто- то заранее рассчитал: за столько-то минут на такую-то площадь столько-то кубометров воды. Много лет назад, еще в училище, мы определяли этим методом нормы и плотность дегазации местности. Все было ясно и предельно просто. Хорошая была тогда война: на картах, на ящиках с песком, реже в поле — с холостыми патронами. Все операции всегда удавались, и мертвые воскресали по сигналу отбоя. И не было вот таких страшных, кричащих машин.

Дождь затихал. Свинцовая туча, передергиваясь молниями, уходила в степь. И я пожалел о ней и об этом получасе, проведенном под навесом.

Опять надо было что-то решать. Сегодня, в течение нескольких часов, я должен был, я не мог, не имел права не найти подпольщиков. В центр города мне соваться нельзя: меня уже знают и, может быть, ждут там. Вероятно, и из Зеленивки сообщили уже мои приметы.

Женщина шагнула вперед, выставила из-под навеса руку. Во всей ее хрупкой, почти девичьей фигуре, в том, как стягивала она на груди мокрую косынку, даже в прилипших к вискам мелких завитках волос было что-то трогательное, беззащитное и вместе с тем что-то доброе, вызывающее доверие.

Неожиданная мысль возникла у меня. Почему

бы

не попытаться? И кто сможет, кто посмеет упрекнуть меня в неосторожности?

—

Скажите, вы — русская?

Зрачки ее вздрогнули, сузились едва заметно, лишь на мгновение взглянула она мне в глаза, и голос, холодный и неприязненный, спросил:

—

Зачем вам это?

—

Послушайте… — Во что бы то ни стало мне надо было внушить ей доверие, убедить ее. — Можно поверить человеку, которого видишь первый раз в жизни? Я вас не знаю. Я никого здесь не знаю, но меня ищут немцы, мне некуда деться, и я должен найти своих… Монете вы помочь мне?

Я говорил сбивчиво и нескладно. Женщина смотрела на меня холодно и даже насмешливо.

—

Вы не туда попали, — сказала она медленно и жестко, и в каждом слове ее звучала ненависть ко мне. — Вы ошиблись адресом. Вам надо на Колокольную шесть. В гестапо.

—

Слушайте, вы не поняли, вы…

Она отстранила меня и сбежала по лестнице вниз. Густой пеленой дождь застилал еще улицу, но женщина, все так же стягивая на груди косынку, будто она могла защитить ее, быстро постукивала каблучками, и в этом стуке мне тоже слышалось холодное, ненавидящее презрение.

Я остался один.

Туча бледнела и, опускаясь, медленно шла на север. Жестяный звон крыш сменился монотонным шорохом.

Миновав два поворота, я оказался возле станции.

Дождь совсем перестал, но улица была еще совершенно пуста. За забором виднелись крыши пакгаузов, пузатая водонапорная башня. Пронзительно свистел паровозик.

Я медленно шел по раскисшей тропинке вдоль глухого забора. Вдруг прямо передо мной через ограду перелетел и, звякнув, тяжело упал небольшой узелок. Рядом, невидимый за досками» кто-то пробовал носком прочность забора. Еще секунда, и через верх легко перемахнул чумазый мальчишка — мой первый и единственный пока в этом городе знакомый. Мокрый до нитки, в шуршащей при каждом движении одежде, он кинулся к узелку, но, увидев меня, оторопело

глотнул

воздух широко раскрытым ртом и быстро замигал ресницами.

Узелок лежал между нами. Рядом с ним что-то блестело в траве.

Паренек был явно напуган. Он смотрел то на меня, то на узел и, видимо, ни на что не решался.

—

Так, друг, и убить можно, — примирительно сказал я,

—

А нэма чого шляться, — зарычал он вдруг, выставляя вперед перемазанный лоб и боком придвигаясь к узлу.

—

Ищь ты… Надо ж смотреть, куда бросаешь» А если на голову такую штуку?

Я тронул узел носком сапога, и он опять зазвенел слегка, будто был набит медяками.

—

А ты не цапай!

Паренек придвинулся к узлу еще ближе и закрыл ступней блестящий предмет в траве. В этот момент я понял, что тот случай, который я так долго искал, пришел наконец. Парень был у меня в руках-

—

Так как же тебя зовут?

—

Петькой…

—

Слушай-ка, Петро, — медленно продолжал я, глядя в его насупленное лицо. — Вот посмотри. Видишь, какие у меня руки? Меня сцапали в селе полицаи, но мне удалось бежать. Консервной банкой ремень разрезал. Видишь?

—

Ну, бачу, — озираясь, сказал мальчишка.

—

Ты же здесь всех знаешь…

—

Ну и зовсим невирно, — перебил он. — Колы я тутешный, так що з того? Скильки тут зараз прийшлых усяких… И приймаков и пленных… Самй чужие…

—

Ну, так Васильчука-то ты знаешь? Или друзей его, подпольщиков?

—

Никого я не знаю, — угрюмо сказал паренек, глядя в землю.

—

Так патроны автоматные ты что — для самих немцев воруешь? Или так — для удовольствия?

Затравленным зверем глянул он на меня снизу и промолчал.

—

Я ж тебя понимаю, — сказал я как можно мягче. — Я ж знаю, что ты думаешь. Вот же…

—

Ничого я не думаю. А патроны, звистно, для чого — шутихи з них робимо.

—

За такие шутихи немцы на виселицу вздергивают.

Он смотрел на меня враждебно, исподлобья и беспокойно оглядывался.

—

Видишь же, Петро: мне все ясно. Я еще в тот раз догадался, что ты кое-что знаешь. А сейчас… — Носком сапога я ткнул узелок, и патроны в нем опять звякнули. — Сейчас уж и говорить не о чем.

Он помолчал. Я решил пойти в открытую.

—

Махонина такого ты знаешь?

Парень поднял голову, будто прислушиваясь. Скуластое, настороженное лицо его выражало любопытство.

—

Мне очень нужен этот Махонин. Ему, понимаешь, надо передать важную вещь… От этого зависит жизнь многих людей.