лед (Иов XXVII:10; XXXVIII:29); второе значение более редкое и кажется позднейшее, нужно признать основным, потому что корень этого слова 'быть гладким' и потому первоначально оно должно было прилагаться к воде, ставшею от холода гладкою. Но так как вид льда, как бы чист и прозрачен он ни был, вовсе не так великолепен, чтобы служить для данного случая сильным сравнением, то LXX и почти все древние (только Таргум — 'лед') остановились на кристалле или хрустале как на предмете, который более льда подходил бы сюда. Хотя в значении кристалла 'керах' нигде не употребляется (в Иове XXVIII:17 через 'кристалл' переводится 'гавиш'), но думают, что так мог называться кристалл или по сходству с льдом или потому что, по мнению древних, он производится морозом (Плиний, Hist, nat. ХXXVII, 8, 9). Предполагают, что и Бл. Иоанн, имевший в виду Иез. I:22 в Откр IV:6, склоняется к такому значению этого слова; хотя он скорее объединяет оба значения, когда говорит, что перед престолом Божиим было 'море стеклянное, подобное кристаллу'. В кн. Иова хрусталь (если так нужно переводить 'гавиш') ставится, по-видимому, ниже золота офирского, но наряду с обыкновенным чистым золотом (XXVIII:17, 18); след. он в древности был большою ценностью и, может быть, достоин был войти в состав величественного видения, где все, даже колеса, казалось сделанным из лучших драгоценных камней. Кристаллом или стеклом покрывались полы в самых богатых дворцах древнего Востока; в Коране (sur. 25, н. 44) хрустальный помост перед престолом Соломона царица Савская принимает за воду. Но если под 'керах' разуметь хрусталь, то непонятно, почему пророк называет его таким неупотребительным именем. Пророку нужен был минерал, который представлял бы из себя наилучшее соединение полной прозрачности с каменной крепостью и мог бы служить хорошим символом небесной чистоты и ясности. Может быть 'керах' было туземное название (ассир. киргу — 'крепость') минерала, представлявшего из себя как бы оцепеневшую чистую воду, вроде нашего алмаза чистой воды (но алмаз по — евр. 'шамир' и в полированном виде едва, ли был известен тогда). — Загадочному предмету, называемому у пророка 'керах', он усвояет не менее загадочное определение 'ганнора' (рус. пер. 'изумительного'), которого не имеют LXX в код. Александрийском и Ватиканском, в переводах коптском и эфиопском. Коренное значение этого слова 'страшный' (Вульгата и Пешито horribilis, но Таргум — 'сильный') но в тех двух местах Ветхом Завете, где оно употребляется (Суд. VI:13; Иов XXXVII:22), оно означает страх и трепет, внушаемый явлением Бога или ангела. И в таком специальном значении слово это здесь уместно: тот кристалл, который в виде тверди висел над головами херувимов, конечно внушал трепет благоговения пророку тем, что давал чувствовать свое высокое, неземное назначение; пророк внезапно почувствовал себя перед настоящим, раскрытым небом, и это ощущение не могло не исполнить его ужаса. — 'Над головами их'. Вместо этого тавтологического указания LXX в большинстве лучших кодексов имеют более естественное: 'на крыльях их', которым пророк точнее определяет положение тверди: она находилась не непосредственно над головами, а над крыльями, которые были несколько подняты над головами (ст. 11).
Описание, которого можно бы уже ожидать, — того, что было на тверди — пророк драматически отлагает на конец и опять возвращается к описанию вида, в котором неслись к нему с громовыми ударами крыльев херувимы; к картине этого оглушительного полета (см. 23-25) ст. 23 служит вступлением, в котором пророк напоминает описанное уже в 9 и 11 ст. взаимное положение крыльев. Пророк, таким образом, третий раз говорит об этом, чем показывает важность этой частности видения. Но 23 ст. не повторяет просто данных 9 и 11 ст.; он точнее определяет способ, каким простерты были друг к другу крылья херувимов: они простирались прямо друг к другу, т. е. д. б. составляли одну горизонтальную плоскость, лежавшую у базиса тверди; такое положение крыльев было тем удивительнее, что они и во время полета не оставляли этого всегдашнего, математически точно рассчитанного положения по отношению друг к другу. С евр. букв.: 'крылья были прямы (йешарот) друг к другу', выражение несколько странное (как и ранее, в 9 и 11 ст., положение крыльев определялось едва понятными словами 'ховерот' и 'перудот', как будто крылья находились в трудно передаваемом положении друг к другу), почему LXX поставили вместо него выражение 11 ст. 'простерта', пополнив его по III:13 pterussomenon 'паряще' (но там по-слав. 'окрыляющихся'), т. е. летающие, машущие (др. слав. пер. 'треплюще'), а не спокойно лишь вытянутые. — Пророк считает нужным опять, как в 11 ст., оговорить, что простертыми были у херувимов только два крыла; другие же два были опущены, ибо назначением их было покрывать тело. В евр. эта мысль выражена разделительным предложением: 'у одного (леиш) из них два (крыла) покрывали и у другого (улеиш) из них два покрывали тело их'; ср. Ис. VI:2. У LXX мысль здесь передана одним предложением с прибавлением понятия 'спряжена' (покрывающие тело крылья соединялись между собою); но в код. Чизианском и сирийских экзаплах есть и второе предложение (??? ??? ??????????? ???????) под астериском. Хотя последняя мысль 23 ст. не нова, но повторение ее, помимо того, что подчеркивает ее, проливает на нее новый свет, ставя ее в такую, как здесь, связь; херувимы потому покрывали только тело (букв. 'туловище') свое, что находились под твердию и престолом Божиим, а не перед ним, как серафимы.
И полет больших птиц производит значительный шум; а здесь летали крылатые львы и волы. Раскаты гула от этого полета происходили под самою твердию; вследствие этого все то место положительно гремело; подножие Иеговы должно было поражать величием все чувства — не одно зрение, но и слух. Пророк не находит достаточного сравнения для несшегося оттуда шума; отсюда это нагромождение сравнений. Но употребленные здесь сравнения евр. т. и рус. пер. несправедливо относят к одному и тому же предмету. Несколько греческих кодексов (Венецианский, 5 минускульных, блаж. Феодорит и слав. пер.) делают удачное добавление к евр. т., ставя при первых двух сравнениях 'внегда паряху': когда херувимы летали, шум крыльев их был, как шум вод многих и как глас Всемогущего. Но херувимы не всегда летали, а иногда шли или другим каким-нибудь образом двигались по земле, а иногда совершенно останавливались. В том и другом случае крылья их не могли производить шума, по крайней мере такого, как при полете; пророк и замечает, что когда херувимы шли ('когда они шли' в евр. т. стоит не там, где его ставить рус. пер., а перед третьим сравнением), от крыльев их слышался 'сильный шум' ('кол хамулла' ср. Иер. XI:16; м. б. = 'хаман' Иез. VII:11; 3 Цар. XVII:41; д. б. род глухого шума), подобный шуму в воинском стене. Когда же херувимы останавливались, крылья их находились в покое и конечно не могли производить шума. — 'Как бы шум многих вод'. Любимое сравнение библейских писателей для сильного шума: Иез. XLIII:2; Ис. ХVII:12; Иер. VI:13; Откр I:15; XIV:2; ХСX:1. Под водами многими может разуметься дождь, море или скорее всего частые в Иудее горные потоки с водопадами; все это дает большой, но неопределенный и смутный звук, наиболее подходящий сюда. — Вполне на 'шум многих вод' слышанный пророком гул не походил: он был сильнее его. Если искать сравнения для него, продолжает пророк, то его можно сопоставить разве с голосом самого Бога ('как бы глас Всемогущего'). 'Что даром искать подобия, достойного вещи, и нигде не находить? Достаточно указать самого Действующего и им показать силу шума' (блаж. Феодорит). Под 'голосом Всемогущего' может быть понимаем и настоящий голос Бога (слышанный, напр., на Синае); такому пониманию благоприятствует прибавление к этому сравнению в X:5: 'когда Он говорит'. Но у библейских писателей такое выражение ('голос Божий') обычный перифраз для грома: Пс. XXVIII:3-5; Иов XXXVII:2-5; Откр XVII:2; XIX:5-6. Наконец, 'глас Божий' может означать и всякий большой, пронзительный и ужасный шум, как 'кедры Божии' и 'горы Божии' суть большие кедры и горы. Можно объединить все эти понимания: сравнение пророка хочет назвать самый большой из возможных на земле шумов, достигающей
