Итоги тысячелетнего развития, кн. I-II

Шарлатаном, буяном, судейским крючком, 

Надувалой, громилой, бузилой, шпиком, 

Срамником, скопидомом, сутягой, лгуном, 

Забиякой, задирой, бахвалом, клещом, 

Подлипалой, прожженным, паршой, подлецом! 

Приживалом, плутом!

Схолиаст понимает тут ироника как того, кто над всем шутит и насмехается, иронизирует, обманывает, лицемерит; у комика IV – III веков до н.э. Филемона говорится о лисице, 'ироничной по природе и вместе с тем своенравной' (fr. 89 Kock.).

По-видимому, это значение пустой и корыстной болтовни, шутовства, обмана, насмешки и было распространено в обыденной речи того времени. Это некоторым образом напоминает то, что мы в настоящее время понимаем под иронией. Но это, конечно, еще очень далеко от нашего словоупотребления.

Этимология старых словарей, производящих слово 'ирония' от греческого eiro (говорю), совершенно правильна. 'Иронизировать' первоначально обозначало просто 'говорить'. От eiro происходят латинское verbum, немецкое Wort, английское word, везде обозначающие именно 'слово'. Но так как 'говорить' в древние времена означало также 'заговаривать', то есть 'пользоваться заговором', то корень рассматриваемого нами слова имел также ритуальное значение, которое остается в этимологии русского слова 'врач', а отсюда недалеко и до старославянского и русского 'вру', 'врать'. Поэтому неудивительно, что в греческом языке в конце концов наступил период, когда eiron стало обозначать 'обманщик', 'лицемер', 'говорящий одно, думающий другое'. Но это, конечно, не та ирония, которую можно считать эстетической категорией.

2. Сократ и Платон

а) Посмотрим, как понимает 'иронию' Платон, первый прозаический писатель, у которого это слово употребляется.

Прежде всего, у Платона мы встречаем термин 'ирония' в смысле отрицательном. В конце 'Софиста' различается два вида 'подражателей': те, которые подражают истине, и те, которые подражают лжи, видимости. Подражатель второго вида называется 'ироническим подражателем' (Soph. 268b), он 'способен лицемерить (eironeyesthai) всенародно в длинных речах, произносимых перед толпой', или же 'в частной беседе с помощью коротких высказываний заставляет собеседника противоречить самому себе'. Платон называет 'ироническим родом' всех тех 'исполненных коварства и злокозненных', которые, сами не веря в богов, обманывают людей прорицаниями, ворожбой и пр. (Legg. X 908cd). Заметим, что и в словарях Гезихия, Суды и Фогия тоже есть указание на значение 'иронии' как 'лицемерия' или 'актерства'.

б) Этот термин может иметь смысл и не только обмана (Apol. 37e). '...Если я скажу, что это значит не повиноваться богу, а не повинуясь богу, нельзя быть спокойным, то вы не поверите мне и подумаете, что я притворяюсь (hos eironeyomenoi)'. Не просто 'обман' подразумевается тогда, когда в ответ на требование Сократа дать определение одного понятия и на шуточную угрозу уйти, если ответ не будет достаточно мягким, Калликл говорит: 'Шутишь (eironeyei), Сократ'. Сократ отвечает ему: 'Нет, Калликл, клянусь Зетом, пользуясь которым ты сейчас долго шутил надо мною' (Gorg. 489e).

Более определенно это новое значение 'иронии' выступает, когда Фразимах, которого раздражала манера Сократа выспрашивать других и ни на что не давать собственного ответа, резко вмешивается в спор Сократа с Полемархом о справедливости и требует, чтобы Сократ прекратил бесконечные вопросы, высказывая свое собственное суждение по данному поводу. Полемарх извиняется за себя и за Сократа и говорит, что они поступают так невольно, что их нужно жалеть, а не гневаться на них. На эти слова Фразимах и отвечает: 'Вот она, обычная ирония Сократа' (R.P. I 337a). Таким образом, ирония здесь – нарочитое самоунижение, когда человек знает, что, в сущности, он вовсе недостоин унижения.

в) Но и это понимание иронии как самоунижения и как превознесения других слишком бессодержательно и плоско по сравнению с той характеристикой сократовской иронии, которую мы встречаем в 'Пире' Платона. На пиру мудрецов Алкивиад произносит речь о Сократе, и речь его есть не что иное, как характеристика иронии Сократа с его постоянным самоунижением и превознесением других. Эти сократовские методы разговора и общения с людьми наполнены здесь очень глубоким содержанием. И так как эта характеристика Сократа является единственным в своем роде апофеозом и его самого и его иронии, то необходимо в ней разобраться.

Прежде всего, своей внешностью Сократ подобен силену или сатиру, то есть козлоподобен, он похож на лохматого, похотливого демона. Он всегда выставляет себя униженным, убогим и даже безобразным. И многие таким его и считают. Но вот Алкивиаду посчастливилось заглянуть в душу этого сатира. И оказалось, что безобразный Сократ внутри наполнен изваяниями 'божественными, золотыми, прекрасными и удивительными' (Conv. 217a Апт.). С внешней стороны он выглядит словно 'полое изваяние силена. А если его раскрыть, сколько рассудительности... найдете вы у него внутри' (216d).

Был сатир Марсий, который поражал всех игрой на флейте. А Сократ поражает всех своим словом. Когда говорит Сократ, 'мы бываем потрясены и увлечены' (215d).

'Когда я слушаю его, – говорит Алкивиад, – сердце у меня бьется гораздо сильнее, чем у беснующихся корибантов; а из глаз моих от его речей льются слезы. То же самое, я вижу, происходит и со многими другими' (215de). 'Слушая Перикла и других превосходных ораторов, я находил, что они хорошо говорят, но ничего подобного не испытывал, душа моя не приходила в смятение, негодуя на рабскую мою жизнь. А этот Марсий приводил меня часто в такое состояние, что мне казалось – нельзя больше жить так, как я живу' (216a).

Алкивиад никого не стыдился.

'Я стыжусь только его' (216b). 'Одним словом, я сам не ведаю, как мне относиться к этому человеку' (216c). 'Да будет вам известно, что ему совершенно не важно, красив человек или нет... богат ли и обладает ли каким-либо другим преимуществом, которое превозносит толпа. Все эти ценности он ни во что не ставит, считая, что и мы сами – ничто, но он этого не говорит, нет, он всю свою жизнь морочит людей притворным самоуничижением (eironeyomenos... cai paidzon)' (216de).

Алкивиад, далее, приводит один случай из своих отношений с Сократом, который наилучшим образом раскрывает иронию последнего. Алкивиад был красавцем. Рассчитывая на любовь Сократа, он начал всячески его соблазнять, и тот делал вид, что идет ему навстречу. Но когда дело дошло до решительного шага, Сократ, опираясь на слова самого же Алкивиада, предложил ему свою красоту, которая оказалась мудрой воздержанностью и большой личной высотой (217a – 219e). И оказалось, что Алкивиад по-змеиному 'укушен чувствительнее, чем кто бы то ни было, и притом в самое чувствительное место – в душу, – называйте как хотите, укушен и ранен философскими речами'. А эти речи 'впиваются в молодые и достаточно одаренные души сильнее, чем змея, и могут заставить делать и говорить все, что угодно' (218a). Платон пишет, что, выслушав это предложение Алкивиада, Сократ ответил 'с обычным своим лукавством' (218d). И дальше приводятся слова Сократа о той особой красоте, которую он противопоставил красоте Алкивиада, и которой навсегда ранил душу этого своего ученика. Сократ покорил Алкивиада так, 'как никто никогда не покорял' (219e).

Таким образом, Сократ делает вид, что угождает своим приятелям и ученикам, поддакивает им, хвалит их, принижая себя и сам ничего положительного не утверждая. Такова ирония Сократа в изображении Платона. Следовательно, принижение себя и возвеличение других получает здесь вполне положительное содержание. Сократ порождает этим в душах людей чувство идеального, какой-то внутренний опыт высших реальностей, хотя что это за высшие реальности, ясно не говорится: 'Сократ любит красивых, всегда норовит побыть с ними, и в то же время ничего-де ему неизвестно и ни в чем он не смыслит. Не похож ли он этим на силена' (216e). Вот это-то 'незнание' и есть ирония.

г) Нужно только остерегаться от сведения всей этой иронии к одному лишь