Стихи и эссе

Акт V, сцена 1.

Отчаявшись, Кассий кончает жизнь самоубийством — но сгубила его 'ужасная ошибка ' (v. 3).

В пьесе нет вялых, флегматичных персонажей, 'тучных — как выражается Цезарь, — прилизанных и крепко спящих ночью' (I.2). Время слишком суровое. Брут — меланхолик. 'Я не любитель игр, и нет во мне / Той живости, как у Антония' (I. 2) — обращается он к Кассию; а своей жене Порции говорит, что она дорога для него 'как капли крови / В моем печальном сердце'. В то же время Брут стремится к стоической добродетели — к атараксии, к свободе от тревог и волнений. Он успокаивает и ободряет заговорщиков:

Друзья, смотрите весело и бодро,

И пусть наш вид не выдаст тайных целей;

Играйте так, как римские актеры,

И без запинки исполняйте роли.

Акт II, сцена 1.

Отрешенность Брута очевидна в эпизоде ссоры с Кассием, когда он скрывает от друга смерть своей жены, Порции, — до тех пор пока мир с Кассием не будет восстановлен:

Кассий

Не знал я, что так вспыльчив ты бываешь.

Брут

О Кассий, угнетен я тяжкой скорбью.

Кассий

Ты философию свою забыл, Когда случайным бедам поддаешься.

Брут

Кто тверже в скорби: ведь Порция мертва.

Акт IV, сцена 3.

Когда с печальными вестями о Порции в палатку Брута входит Мессала, Брут притворяется, что не знает о ее смерти, дабы подать пример стойкости войскам.

Мессала

И ты, как римлянин, снеси всю правду: Она погибла необычной смертью.

Брут

Прости, о Порция. — Мы все умрем, Мессала. Лишь мысль о том, что смертна и она, Дает мне силу пережить утрату.

Мессала

Так переносит горе муж великий.

Кассий

Я на словах все это также знаю, На деле же осуществить не в силах.

Акт IV, сцена 3.

Такое же хладнокровие Брут демонстрирует при появлении призрака Цезаря:

Брут

Тебя увижу вновь?

Призрак

Да, при Филиппах.

Брут

Тебя готов я при Филиппах встретить.

Призрак уходит.

Пришел в себя, а он уже исчез, Злой гений, я с тобой поговорил бы.

Акт IV, сцена 3.

Единственное, что может нарушить невозмутимость стоика, — как видно на примере Брута, — это необходимость действовать:

Я сна лишился с той поры, как Кассий

О Цезаре мне говорил.

Меж выполненьем замыслов ужасных

И первым побужденьем промежуток

Похож на призрак иль на страшный сон.

Акт II, сцена 1.

Брут действительно хочет покончить с собой, и когда приходит его час, он вынужден броситься на чужой меч, чтобы ощутить некую сопричастность другим.

Кассий по-детски завистлив — я лучше плаваю! По сути, у заговорщиков нет достаточных мотивов для убийства Цезаря. Брут — человек мыслящий и тонко чувствующий, — хочет быть человеком действия. Его преследуют два призрака. Невидимый призрак, который тревожит Брута, — это его предок Брут Старший, изгнавший Тарквинйя 'Из Рима <…>/ <… > когда он стал царем' (II.1); Брут думает о нем перед тем как заговорить о 'страшном сне', предшествующем действию. Видимый призрак — это призрак Цезаря. У Брута нет ничего против Цезаря, нет 'Причины личной возмущаться им' (II.1), и пока еще не произошло ничего, что он, Брут, осудил бы. Он убивает человека, которого любит, человека действия, которого никогда не сможет заменить. В характерах Брута и Кассия Шекспир осуждает идеал отрешенности — идеал, который, в конце концов, приводит к упоению идеей смерти, идеал в конечном счете самоубийственный. Тойнби, в 'Постижении истории', пишет, что 'логической целью' атараксии стоиков и эпикурейцев было 'самоуничтожение' [462].

Б поэзии А. Хаусмаиа мы видим замечательный современный пример болезненных последствий идеала отрешенности. В одном из стихотворений сборника 'Парень из Шропшира' он пишет:

Из света, тьмы, из неба

Двенадцати ветров

Я дуновеньем жизни

Внесён под этот кров.

Мне скоро в путь бескрайний —

Я только вздоха жду…

Дай руку мне, поведай