Прикрыта грубо, мы ее не слышим[483]
Иллирийское общество в 'Двенадцатой ночи' лучше сознает себя, больше изнывает от скуки и менее производительно, чем общество в 'Венецианском купце', где люди заняты делом — они торгуют и зарабатывают деньги. Отношение к деньгам в двух этих пьесах тоже разное. Персонажи 'Венецианского купца' щедры и беспечны — они легко расстаются с деньгами. Напротив, в 'Двенадцатой ночи' отношение к деньгам циничное — все сознают, что за услуги нужно платить, что людей можно покупать и что
деньги позволяют добиться желаемого. Тому в пьесе есть множество примеров. Сэр Тоби говорит, что 'таких бравых людей', как сэр Эндрю Эгьючийк, 'мало найдется в Иллирии', потому что 'он получает в год три тысячи дукатов' (I. 3). Виола обещает 'щедро заплатить' капитану за то, что тот представит ее герцогу Орсино как мальчика Цезарино (I.2). А Оливия, влюбившись в Цезарино, размышляет о том, с чем она его встретит, 'каким подарком', ведь 'молодость купить бывает легче, / чем выпросить' (III. 4).
Женщины в 'Двенадцатой ночи' играют ключевую роль. Мальвольо не хватает самоуверенности и хладнокровия, а другие мужчины, если не считать Антонио, и вовсе бездеятельны. Так, волей в пьесе обладают только женщины, а это признак больного общества. Мария, влюбленная в сэра Тоби, обманом женит его на себе. Оливия загорается желанием обольстить Цезарино, едва с ним познакомившись. Виола и вовсе предстает 'пожирательницей мужчин'. Все дамы в пьесе добиваются того, к чему стремятся.
Общество в 'Двенадцатой ночи' выглядит почти непристойным. Персонажи открыто гонятся за выгодой, они, в целом, жалкие, а часто и коварные люди. В отличие от Фальстафа (которого, на первый взгляд, можно сравнить с сэром Тоби), они не обладают мудростью, умом и развитым самосознанием и неспособны на подлинную любовь. Повороты сюжета и браки в конце пьесы весьма условны. Герцог, который вплоть до сцены узнавания думал, что влюблен в Оливию, бросает ее как горячую картофелину и тут же влюбляется в Виолу. Себастьян принимает предложение Оливии жениться на ней через пару минут после знакомства. И тот, и другой заслуживают презрения. Невозможно поверить, что из них выйдут хорошие мужья. В отличие от Фальстафа, эти люди одерживают над жизнью свои маленькие, гадкие победы. Фальстаф же терпит поражение.
Три знаменитые песни в 'Двенадцатой ночи' содержат своего рода ключ к пьесе. Песня 'Где ты, милая, блуждаешь?' восходит к традиции 'Пока спит Время-старина' и соответствует духу гедонистического стихотворения Эндрю Марвелла 'К застенчивой возлюбленной':
Где ты, милая, блуждаешь?
Стой, послушай, ты узнаешь,
Как поет твой верный друг.
Бегать незачем далече,
Все пути приводят к встрече;
Это скажут дед и внук.
Что — любовь? Любви не ждется;
Тот, кто весел, пусть смеется;
Завтра — ненадежный дар.
Полно медлить. Счастье хрупко.
Поцелуй меня, голубка;
Юность — рвущийся товар.
Песня очаровательна, если воспринимать ее в шутку, но что если задаться вопросом: 'Каков человек, чьи чувства действительно выражены в этих куплетах?' Человек по-настоящему влюбленный уж конечно не станет говорить возлюбленной, что любовь преходяща. Ни один юноша, стремящийся обольстить девушку, не станет упоминать ее возраст. Молодость — это данность. Как я уже говорил в лекции о пьесе 'Много шума из ничего', в этих строках, если читать их серьезно, звучит голос стареющего вожделения, алчного желания обладать, которое отражает страх смерти. Шекспир буквально навязывает нам такое прочтение, ведь единственные слушатели песни, сэр Тоби и сэр Эндрю, — двое старых, жалких пьяниц.
Песня 'Где ты, милая, блуждаешь?' основана, отчасти, на традиции куртуазной любви. Мы находим пережитки этой традиции в стихотворении Альфреда Хаусмана:
Когда бы высшей силе
Я мог доверить кровь,
Спасла бы от могилы
Тебя моя любовь.
Когда б я только взмахом,
Лишь мыслью мог хранить —
Мир завтра станет прахом,
Ты бы осталась жить.
И чувств поток безмерный,
И пыл мой не утих.
Ты стала бы бессмертной,
Когда б спасенье в них.
Но тщетно все, и в пору
Тебе бы стать добрей
Перед поездкой в город,
Где не найти друзей[484].
'Прилетай, прилетай, смерть', эта самая метрически изощренная из всех шекспировских песен, также отсылает к куртуазной традиции, к образу 'бессердечной красы':
Прилетай, прилетай, смерть,
Пусть меня обовьют пеленой;
Угасай, угасай, твердь,
Я убит бессердечной красой.
Мой саван тисовой листвой
Изукрасьте.
Я встречу смертный жребий свой,
Как счастье.
Без цветов, без цветов, так,
Только в черном гробу схороня,
Без друзей, без друзей, в мрак,
Не простясь, опустите меня.
В могиле дайте мне лежать
Уединенной,
Чтоб не пришел над ней рыдать
Влюбленный.
Это не 'старинная, бесхитростная песня' (II. 4), исполнить которую, казалось бы, просил герцог. Это
