рентабельности.
Как?то Н. Я. Голубь развил мысль о том, почему в ту пору почти в каждом районе края можно было видеть наряду с экономически крепкими колхозами и совхозами хозяйства, хронически отстающие с выполнением планов, работавшие Убыточно. «В такое незавидное положение, — акцентировал он, — они попадают не в последнюю очередь из?за низкого уровня всей экономической работы, неумения привести в действие возможности внутрихозяйственного механизма управления, бессистемного расходования материальных и финансовых ресурсов».
При этом Н. Я. Голубь подчеркивал, что свой вклад в осуществление выдвинутых задач должны были внести его партнеры по агропромышленному комплексу, все отрасли народного хозяйства, все управления и отделы крайисполкома, все краевые ведомства.
Его мысли были подкреплены конкретными расчетами. По замыслу председателя крайисполкома, в одиннадцатой пятилетке было запланировано построить на селе жилья с хозяйственными постройками общей площадью 2,3 млн. квадратных метров, школ и детских дошкольных учреждений более чем на 50 тыс. мест, большое число клубов, библиотек, предприятий торговли, общественного питания и других объектов культурно — бытового назначения. На новый уровень необходимо было поднять санаторно — курортное лечение, работу детских оздоровительных баз для сельского населения. Расширить строительство автомобильных дорог и увеличить протяженность сельских автобусных линий.
В то же время социальное преобразование села, строительство здесь жилья, коммунально — бытовых и производственных объектов признавались одной из самых важных задач Советов народных депутатов в осуществлении Продовольственной программы. Советские и сельскохозяйственные органы должны были, по мнению Н. Я. Голубя, добиться такого положения, чтобы объекты агропромышленного комплекса действительно стали ударными стройками края.
И вот завершающий аккорд размышлений председателя крайисполкома Н. Я. Голубя, которые можно суммировать в один емкий и краткий тезис: осуществление Продовольственной программы требовало дальнейшей интенсификации сельскохозяйственного производства. А это значит, что среднегодовой валовой сбор зерна в текущей пятилетке необходимо было довести до 510 тысяч тонн, а к концу двенадцатой пятилетки — до 570 тысяч тонн. Николай Яковлевич верил, что при таких условиях обязательно возрастет производство других видов сельскохозяйственной продукции, в том числе и за счет развития личных подсобных хозяйств. Верное средство для достижения этой цели — повышение культуры земледелия, развитие социалистического соревнования за досрочное выполнение заданий пятилетки. На этом и сосредоточена была деятельность Советов края.
8
К Н. Я. Голубю решил как?то зайти по совету своего младшего брата известный к тому времени писатель, автор солидных томов добротной прозы Гарий Немченко. Это он с гордостью писал о себе: «Только громко сказать, когда надо: казак я! Кубанец.
Кубанец. Хоперцы мы с третьей линии. И не уронить себя. Как бы ни было тяжело, не дать согнуться плечам. Мы порубежники. И останемся ими всегда и везде». Впрочем, вот как сам писатель объясняет причину своего посещения председателя крайисполкома. История, как говорится, интересная и немного смешная.
«Судьба распорядилась так, — пишет Гарий Немченко,
— что через год мне пришлось перебираться из Краснодара в Москву. Зачем и как — это особый разговор, но в те дни у меня возникла острая, ставшая навязчивой идеей потребность: сказать спасибо матери — Кубани за то, что приняла нас, когда вернулись из Сибири, приютила после побега из Адыгеи и обогрела с тремя нашими детишками очень даже — учитывая четырехкомнатную квартиру на Атарбекова — тепло. Но как это деликатно сделать, к кому, и в самом деле, пойти, чтобы меня по возможности внимательно выслушали и правильно поняли… К кому? И тогда брат посоветовал: «А не пойти ли тебе к Голубю? Знаю его по Кореновке. Увидишь, он — нормальный мужик. Он поймет».
До сих пор частенько задумываюсь: может, причиной тому, что дальше произошло, была, ну не совсем, скажем, привычная для руководителей того ранга, каким тогда являлся Голубь, цель моего визита. Чуть ли не все к большим начальникам приходят чего?нибудь попросить, а тут является неожиданно чудак, который вдруг говорит: за все благодарю. И — до свидания!
Очень естественно перейдя на ты, Голубь с явным интересом спросил: «Ты еще не бежишь на вокзал? Есть несколько минут? Побудь тогда. Посидим».
Не знаю, попал ли я к нему в ту редкую и благостную минуту, когда у человека душа бывает открыта без опасения, что этой открытостью кто?то может потом воспользоваться… или потому?то он так откровенно со мною и говорил, что я был уже отрезанный ломоть, я уезжал, а следовательно, как бы лишался права судить кубанцев и в дальнейшем предъявлять, в том числе и ему, претензии: мол, что ж ты? А говорил — все понимаешь!
А может, он меня наставлял? Тоже — напутствовал. Давал, что называется, ориентир, по которому я потом долго, годы и годы, сверял свой творческий путь, в воображении путешествуя и по счастливым, несмотря ни на что, тропинкам послевоенного детства, и по вольному целику юности, и по тяжкой, словно крестный пугь, вдребезги разбитой, с неожиданными мучительными поворотами дороге зрелого своего возраста…
Часто я об этом думаю, часто: неужели он тогда сознательно поднимал передо мной кубанскую планку, задавал высоту, определял меру сложности.
Вопросов я не задавал — я только, почти ошарашенный, слушал. Его словно прорвало: говорил об отнимающем силы чрезмерном увлечении рисом — в угоду непомерным обязательствам перед Москвой — и малопродуктивное™ животноводства и овцеводства в богатейших предгорных районах, о стремительном истощении почв и участившихся черных бурях, о вреде убивающей вокруг все живое химии, излишние запасы которой местные «мудрецы» хоронят в земле — сами под себя мины закладывают, о подступивших вплотную других печальных вопросах охраны природы и о г орькой судьбе малых рек, об исчезновении богатых когда?то косяков рыбы и гибели уникальных пород в Азовском море, о проблемах Черного, но главное, пожалуй — о грядущих бедах, связанных с созданием запрещенного когда?то Сталиным и затопившего теперь адыгейские аулы, и нависшего над краевым центром «рукотворного» Краснодарского…
Говорил он и о «вертикали дураков — ортодоксов сверху донизу», истовое служение которых руководству страны обеспечивает им непотопляемость — вместе с почти пожизненной возможностью беспрепятственно заражать мертвечиною все вокруг, говорил и об умниках, не безвозмездно, само собой, поощряющих грузинских да азербайджанских «цеховиков», о ползучей армянской экспансии и подпольных миллионерах, которые стремятся влиять на власть. Обо всем том, что через два десятка лет выплеснулось?таки из кавказского котла с помощью все подбавлявших огоньку кашеваров мировой закулисы.
«Какая птица и, сидя у кабинета, усе сверху видить?.. Ну, и правильно: Голубь!»
Это потом уже, постоянно возвращаясь, словно веревочкой привязанный, на Кубань, наслушался я о нем и дружеских подначек, и безобидных шуток, и уважительных рассказов о бесхитростной простоте и доступности.
Как?то ездил с уже пожилым, неторопливым и добродуш ным водителем по фамилии Рыков. Позволил себе как раз насчет фамилии его пошутить, а он вдруг притих, заулыбался, завздыхал и начал рассказывать: «Шеф у меня был. Второй секретарь крайкома партии. Потом иредкрайисполкома, по тем?то временам… У — у–у, шишка! А он — ну, не поверите. И тоже вот иногда — насчет фамилии. Были с ним на полях под Новокубанской — вдруг бежит к машине, да так, что Недилько, секретарь?то райкома, не поспевает за ним. «Федор Иваныч! — еще издали кричит. — Федор Иваныч! Как понимаешь, на партийной трибуне с твоей фамилией делать нечего, но штанам твоим большая честь выпала — выйдут сегодня на трибуну, выйдут… а ну, снимай!» Я ничего не понимаю, за пояс схватился, а тут уже и Недилько: «Руки им поотрывать за такое шитье гнилыми нитками!.. Николай Яковлевич наклонился с земли комок поднять,
