- Я послал тебе две телеграммы в 'Боевое знамя'.
Я сказал ему, что хотя и был первоначально назначен в эту армейскую газету, но так и не знаю, где она находится, и никаких его телеграмм не получал.
- А чего ты приехал с фронта? Я объяснил.
- Хорошо, - сказал он. - А я тебе уже третью телеграмму собирался посылать от имени Мехлиса. Теперь у нас в 'Звезде' будешь работать.
Я сказал ему - и вполне искренне, - что был бы рад работать с ним, но я работаю во фронтовой газете и в 'Известиях'.
- Ничего, - сказал он. - Из фронтовой мы переведем тебя к нам приказом, а 'Известия'... Я тебе позвоню ночью. Давай телефон.
Я не дал ему телефона, по которому он мог бы мне позвонить ночью, и сказал, что лучше сам позвоню утром.
Я вышел от него в большом сомнении. Была уже заварена каша с 'Известиями', получено от них постоянное корреспондентское удостоверение на Западный фронт, и уходить оттуда было не совсем удобно...
Я так и не решился в тот вечер и в ту ночь рассказать близким мне людям всю правду о пережитом на фронте.
Заснул поздно ночью, и, как мне показалось, всего через несколько минут меня разбудили. Звонил телефон. Оказывается, была уже не ночь, а половина седьмого утра.
- С вамп говорит заместитель редактора 'Красной звезды'полковой комиссар Шифрин. Выслушайте приказ заместителя народного комиссара: 'Интендант второго ранга писатель Симонов К. М. 20.VII.41 назначается специальным корреспондентом газеты 'Красная звезда'. А теперь, - продолжал Шифрин, - бригадный комиссар Ортенберг приказал вам спать, сегодня никуда не ехать, а завтра, в понедельник, к одиннадцати часам явиться в редакцию.
Я так ничего и не успел сказать, не успел даже удивиться, как меня разыскали, трубка была уже повешена.
Я оделся, сел на трамвай и поехал в 'Красную звезду'. Оказалось, что Ортенберг еще у Мехлиса. Значит, он приказал разыскивать меня, еще сидя там, в ПУРе.
Вскоре он явился и сказал, что первые две недели я буду сидеть в Москве, что я нужен пока здесь, в редакции, а потом поеду на фронт по его усмотрению. Тщетно я старался объяснить ему всю невозможность для меня остаться сейчас в Москве, несмотря на все мое желание работать в 'Красной звезде'.
- Ничего, - сказал он, - теперь ты наш работник. С 'Известиями' мы уладим, а с 'Красноармейской правдой' уже все сделано. Я дал в политуправление фронта телеграмму, что ты работаешь у нас, а не у них.
В общем, я в душе был рад переходу в 'Красную звезду', но у меня все равно оставалось чувство, что я не могу сейчас задержаться в Москве и должен возвратиться в Вязьму именно сегодня, как обещал. Зная характер Ортенберга, я использовал единственный козырь: попросту сказал ему, что если я сегодня же не вернусь на фронт, то меня сочтут за труса. Он полминуты подумал и сказал:
- Хорошо, поезжай. И чтобы тебе не было неудобно с'Известиями', в эту поездку можешь так: мне делай стихи, а им прозу. Срок поездки - неделя, а потом целиком наш и никаких поблажек!
Мне оставалось подчиниться. Предписание было выписано немедленно.
Поскольку мне в эту поездку еще дано было право писать в 'Известия', я смалодушничал и ничего не сказал там, решив отложить этот неприятный для меня разговор до возвращения.
Машина была готова. В газете был напечатан мой подвал о полке Кутепова 'Горячий день' и во всю полосу - панорама разбитых танков, снятых Трошкиным. Это были первые материалы такого типа, и я испытал удовлетворение начинающего газетчика, видя, как у витрин с газетами стояли толпы народа... Здесь я снова оторвусь от текста дневника.
Судя по нему, выходит, что мы с Трошкиным приехали в Москву 19-го и уехали обратно в Вязьму 20 июля. Всюду, где это возможно, восстанавливая по документам даты, я вижу, что на самом деле наш приезд в Москву и возвращение в Вязьму в точности совпадает с тем черновиком командировочного предписания, который я нашел в своем блокноте: 'С 18 по 20 июля'. Сэкономив полсуток, мы выехали из Вязьмы с этой командировкой на руках в ночь с 17-го на 18-е. 18-го утром были в Москве и, проведя там два дня, вернулись в Вязьму 20-го.
В дневнике эти двое суток, проведенных в Москве, превратились в одни. Все это было так скоротечно, что, Очевидно, уже через полгода показалось всего-навсего одними сутками.
Очевидно, в 'Красную звезду' к Ортенбергу я пришел не в первый вечер своего приезда в Москву, а на второй, уже когда в 'Известиях' появились две мои первые корреспонденции и первые снимки Трошкина. Наверное, это и подогрело решимость редактора 'Красной звезды' забрать меня к себе.
Свою третью корреспонденцию, 'Горячий день', я написал уже в Москве 19-го, и она появилась в 'Известиях' 20-го, в день нашего возвращения на фронт. Под первыми двумя стояло: 'Действующая армия, 18 июля'; под третьей: 'Действующая армия, 19 июля', - хотя на самом деле, как это видно из дневника, события, описанные в этих корреспонденциях, происходили 13 и 14 июля. Но в то время такая максимально приближенная к дню публикации датировка была общим явлением. Я проверил это, прочитав номера всех центральных газет за 19 июля 1941 года. Буквально всюду под всеми корреспонденциями из действующей армии стоит дата: 18 июля.
Можно понять положение редакций в те дни: материалы поступали скупо, доставлялись с великим трудом, порой с риском для жизни, а сам характер материалов с пометкой 'Действующая армия', как правило, был таков, что смещение дат не играло особой роли. В корреспонденциях с фронта не было попыток изобразить общий ход событий, а рассказы о боях не были связаны с конкретными географическими пунктами. Наоборот, при публикации в целях сохранения военной тайны изымалось все, что хоть ненароком могло бы дать представление о том, где что происходило.
В моей корреспонденции 'Горячий день', к примеру, было сказано, что 'полк, которым командует полковник Кутепов, уже много дней обороняет город Д.'. Перечитывая ее сейчас, я вижу, что ни одна деталь не указывала в ней на то, что речь идет о боях за Могилев.
А в опубликованном в тот же день в 'Красной звезде' 'Письме с фронта', присланном корреспондентами 'Красной звезды' писателями Борисом Лапиным и Захаром Хацревиным, называвшемся 'На N-ском направлении', не было и намека на то, что речь идет об одной из наших контратак на дальних подступах к Киеву.
Из корреспонденции, напечатанных в наших газетах 19 июля с пометкой 'Действующая армия', было видно, что мы на всех фронтах обороняемся, что оборона носит упорный характер и сопровождается контратаками. Естественное в ту тяжелую пору стремление каждого из нас не пропустить ни одной попытки контрудара, когда на газетных листах все наши материалы сходились вместе, создавало у читателей ощущение куда большего числа наносимых нами контрударов, чем было на деле. И все же в этих корреспонденциях содержалась та объективная истина, что активность нашей обороны вопреки ожиданиям немцев не падает, а растет.
Наиболее далекие от реальности выводы могли в те дни связываться у читателей газет с материалами, посвященными нашей авиации. Из всех родов войск наша авиация в начале войны оказалась в наиболее тяжелом положении, и рассказать в Москве о том, что я видел в воздухе над Бобруйским шоссе, я не мог даже самым близким людям, даже матери, сознавая, какой силы душевное потрясение я обрушу на нее, все еще продолжавшую жить довоенными представлениями.
Для того чтобы понять всю трудность нашего с Трошкиным положения первых военных корреспондентов, приехавших в Москву и вынужденных отвечать на сотни вопросов, надо сопоставить некоторые документы того времени.
В сообщении Информбюро, опубликованном 19 июля, было среди прочего сказано о продолжающихся оборонительных боях на Смоленском и Бобруйском направлениях. В общей форме это соответствовало истине, особенно в отношении Смоленска. Наши войска именно в это время пытались отбить город у немцев.
Но в представлении тех, кто расспрашивал нас в Москве, все это выглядело совсем по-другому, чем
