Тысяча журавлей. Антология японской классической литературы VIII—XIX вв.

В отзвуке колоколов, оглашавших пределы Гиона,
Бренность деяний земных обрела непреложность закона.
Разом поблекла листва на деревьях сяра в час успенья —
Неотвратимо грядет увяданье, сменяя цветенье.

Так же недолог был век закосневших во зле и гордыне —
Снам быстротечных ночей уподобились многие ныне.
Сколько могучих владык, беспощадных, не ведавших страха,
Ныне ушло без следа — горстка ветром влекомого праха!

Перевод А. А. Долина

Печалью умудренного буддистского восприятия природы и человека пронизана вся ткань повествования. Сознание краткости пребывания в юдоли земной служит и источником скорби для героев, обреченных на безвременную гибель, и источником утешения, надежды на грядущее блаженство нирваны. Эфемерность всего сущего, неизбежность смены жизни и смерти в извечном круговороте неизменно подчеркивается картинами увядания и воскресения природы. «Сезонная ориентация» японской эстетики, выкристаллизовавшаяся в хэйанском романе и поэзии танка, в полной мере присутствует в самурайском эпосе, сообщая «Повести» аромат «грустного очарования бытия».

В эпоху создания «Повести» традиционные секты японского буддизма Сингон и Тэндай подверглись резкой критике церковных реформаторов — Хонэна, Монгаку, а в дальнейшем Синрана, Нитирэна. В их учениях на смену усложненным теософским догмам прийти простые, общедоступные истины. Так, в доктрине амидаизма Путь к спасению в грядущих перерождениях не требовал от человека ничего, кроме смиренного упования на волю Будды. В тексте «Повести» фигурируют реальные религиозные деятели Хонэн и Монгаку, которые проповедуют идеи чистоты, нравственного совершенства и бескорыстного служения идеалу. Именно от этих корней питается своеобразный фатализм героев «Повести», которые философски принимают свои злоключения, надеясь, что Будда Амида вознаградит их в Обители Чистой Земли. Не только самураи, но и придворные дамы, включая императрицу, соразмеряют свою жизнь и смерть с изначальными установками буддизма, что, впрочем, указывает не столько на действительную набожность персонажей «Повести», сколько на духовное звание авторов и составителей.

Хотя в Средние века увидело свет еще несколько произведений в жанре самурайского эпоса гунки, ни одно из них не может сравниться популярностью с «Повестью о доме Тайра». Различные эпизоды «Повести» послужили материалом не только для баллад и народных преданий, но и для множества исторических пьес театров Но, Кабуки и Бунраку. Среди излюбленных сюжетов драматургов, например, можно упомянуть трагическую судьбу юного полководца Минатото Ёсицунэ, преданного своим старшим братом, сегуном Ёритомо. Позже сказания о Ёсицунэ послужили основой для создания отдельного рыцарского романа. В XX в. появились разнообразные современные обработки и переложения эпоса, которые были использованы для театральных постановок, кинофильмов и телесериалов, так что имена его героев по-прежнему находят живой отклик в сердцах японских читателей и зрителей. Благодаря многолетней подвижнической работе основоположницы московской школы классического японоведения И.Л.Львовой «Повесть о доме Тайра» пришла в Россию.

А. А. Долин

ПОВЕСТЬ О ДОМЕ ТАЙРА[168]

Свиток IV

Глава 12 Гибель принца

В тот день Тадацуна облачился в кафтан из узорчатой желтой парчи и в красный панцирь. Изогнутые оленьи рога украшали шлем, крепко-накрепко завязанный шнурами под подбородком. У пояса висел меч с позолоченной рукоятью, за спиной — колчан, полный стрел, окаймленных соколиными перьями с черной полосой посредине. В левой руке Тадацуна сжимал лук, туго оплетенный пальмовым волокном, конь под ним был серый в яблоках, по черному лаку седла золотом выписаны фамильные гербы — сова на дубовой ветке. С силой стиснув коня ногами, он привстал на стременах, выпрямился во весь рост и громко провозгласил:

— Дальние да услышат, ближние да увидят! Мое имя — Мататаро Тадацуна, и лет мне семнадцать! Я сын Тосицуны Асикаги, потомок в десятом колене Тодая Хидэсато Тавары, в давние времена со славой сразившего изменника и государева ослушника Масакадо! Нет у меня ни звания, ни титула, и потому страшусь я прогневить Небо, натянув тетиву и посылая стрелу против принца, отпрыска императорского семейства! Но да будет нам судьей сам бог Хатиман, покровитель лука и стрел! Да будет судьба благосклонна к дому Тайра! Здесь я перед вами, готовый к поединку с любым из воинов Ёримасы! Кто из вас считает себя отважным? Выходи и сразимся!

Бросив этот вызов, Тадацуна с боем стал прокладывать себе путь к воротам храма Бёдоин. Видя его удаль, князь Томомори приказал: «Вперед, через реку! Вперед, через реку!» — и двадцать восемь тысяч всадников разом кинулись в воду. Несчетное множество людей и коней запрудили быстрые перекаты Удзи, так что вверху по течению вода в реке поднялась. И все же так велик был напор воды, что многих снесло непреодолимым потоком. Пешие воины держались за седла всадников; иным удалось достичь противоположного берега, не замочив ноги выше колен. Однако не меньше шестисот пехотинцев из земель Ига и Исэ сбило течением, когда вода разметала коней, за которых они держались, и почти все они утонули — никто не мог бы сказать, как и почему то случилось!

В разноцветных панцирях — красных, алых, светло-зеленых — они то погружались, то всплывали, то вновь исчезали под водой, увлекаемые течением, словно красные кленовые листья, когда дыхание осенней бури над горою Каннаби лист срывает с деревьев и несет к речке Тацута... Вода прибила их к запруде, перегородившей реку; дальше пути им не было. Трое из этих несчастных, все в алых панцирях, безнадежно запутались в вершах для рыбы.

Воины Исэ
алые панцири носят —
пусть же теперь,
как золотые рыбки,
бьются в рыбачьих вершах! —

глядя на них, сложил стихи Накацуна.

То были Гохэй Курода, Дзюро Хино и Ясити Отобэ, все родом из Исэ. Рассказывают, что Хино, закаленный, бывалый воин, вонзил конец своего лука в расщелину скалы, выбрался на большой камень- валун, а затем вытащил из воды обоих своих товарищей и так спас их от смерти.