примусь подкарауливать путников в горах — и здесь нет мне везенья. Только подумаю: вот верная добыча, а она уходит из рук. Настали для меня тяжелые времена, даже огонь в очаге нечем было развести. Не мог я спокойно глядеть, как голодают жена и ребятишки, и в начале месяца инея покинул дом и принялся скитаться, коротая ночи то под крышей старого храма, то в какой-нибудь часовне.
Спустя некоторое время решил я все-таки наведаться домой, узнать, что с моими домочадцами. Не успел я ступить на порог, как жена вцепилась мне в подол и, обливаясь горькими слезами, стала корить меня на чем свет стоит: «Жестокий, бессердечный негодяй! Я знаю, узы, соединяющие супругов, порою оказываются недолговечными, и ничего тут не поделаешь. Коли ты переменился ко мне и любви нашей пришел конец, бесполезно плакать и причитать. Можешь хоть сейчас дать мне разводную бумагу. Женщина и одна на свете не пропадет. Новый год уже не за горами, и я должна позаботиться о ребятишках, не дать им помереть с голоду. Никакого имущества ты не нажил, не умеешь ни торговать, ни пахать землю. Единственное, чему ты научился, — это грабить людей, но теперь и это ремесло тебе уже не по силам. Судьба детей тебе безразлична, ты печешься только о себе. Иначе разве ушел бы ты из дома? Если родной дом тебе опостылел, так тому и быть, но как же можно бросать голодных детей? Ничего мало-мальски ценного в доме нет, последние несколько дней мне не на что купить им еды, и они плачут от голода. Каково мне видеть их слезы!»
Выслушав ее жалобы, я сказал:
«Видно, мне воздается за прошлые грехи. Что бы я ни задумал, все кончается неудачей. Да, в последнее время мы действительно жили розно, но о детях я никогда не забывал. Именно поэтому я вернулся. Успокойся, жена, и потерпи еще немного. Не сегодня завтра мне подвернется какая-нибудь добыча».
И я поклялся в душе, что нынешней ночью не вернусь с пустыми руками. Никак не мог я дождаться наступления темноты, а когда наконец пали сумерки и зазвонили колокола в окрестных храмах, взял свой меч и, притаившись в тени старой ограды, стал с нетерпением поджидать какого-нибудь запоздалого путника. Я крепко сжимал в руках меч; казалось, сведи меня сейчас судьба с самим Фань Куаем или Чжан Ляном[283], я уложу их одним ударом. Вскоре на дороге показался скромного вида открытый паланкин; его несли молодые парни, оживленно переговариваясь между собой. Нападать на них было бессмысленно, и я не вышел из своего укрытия.
Но вот издалека на меня повеяло ароматом редких благовоний. «Не иначе сюда направляется знатная особа», — подумал я, и сердце мое радостно забилось: выходит, удача не совсем еще от меня отвернулась. Через некоторое время я увидел придворную даму, чья красота озаряла все вокруг. Она шла, шелестя шелками благоуханных одежд. С нею были две служанки: одна шествовала впереди, другая — позади, неся стеганую суму с дорожными вещами. Женщины поравнялись со мной и, как видно, меня не заметили.
Дав им немного пройти вперед, я выскочил из засады. Служанка, шедшая впереди, закричала: «Помогите!» — и тут же пропала из виду. Та, что шла позади, бросила суму и с воплем «Спасите!» пустилась наутек. Госпожа их меж тем не сделала ни малейшей попытки к бегству и продолжала молча стоять на месте.
Обнажив меч, я подскочил к ней и стал безжалостно срывать с нее одежды. Когда дошла очередь до исподнего косодэ, она взмолилась: «Не троньте этого косодэ, прошу вас. Нет большего бесчестья для женщины, чем остаться без исподнего». Она сняла с шеи амулет и кинула его мне со словами: «Возьмите это взамен». От амулета исходило такое благовоние, что я чуть не задохнулся. Казалось, передо мной не женщина, а небесная фея. Но — увы — даже это не остановило меня. Человек, привыкший к злодеяниям, я крикнул: «Нет, амулетом вам не откупиться. Живо отдавайте свое нижнее платье!»
«В таком случае,— воскликнула женщина,— мне незачем жить на свете. Убейте меня скорее».
«Эту просьбу нетрудно исполнить», — вскричал я и одним ударом меча лишил ее жизни.
После этого я поспешно снял с нее исподнее платье, пока оно не успело пропитаться кровью, и, подобрав брошенную служанкой суму, спрятал ее за пазуху. Со всех ног мчался я домой, твердя про себя: «Вот уж обрадуются жена с ребятишками!»
Прибежав домой, я постучал в дверь, а жена говорит:
«Больно скоро ты воротился. Не иначе опять с пустыми руками».
«Отпирай скорее!» — велел я жене и, едва ступив на порог, бросил к ее ногам суму и одежду.
«Когда же ты успел столько награбить?» — удивилась она и схватила суму. Сгорая от нетерпения увидеть, что в ней, она разорвала шнурки — там оказалось двенадцать роскошных одежд. Шелковое кимоно, затканное узором из алых цветов и зеленых листьев, и алые хакама источали такой сильный аромат, что прохожие с удивлением замедляли шаг перед нашим домом. Наверное, даже люди в соседних домах ощутили это благоухание.
Жена была вне себя от восторга. Недолго думая, она надела нижнее косодэ убитой и сказала:
«Еще ни разу в жизни не доводилось мне красоваться в таком наряде. Видать, дама, с которой ты его снял, совсем молоденькая. Интересно, сколько ей лет?»
Решив, что жена спрашивает из жалости, я отвечал:
«В темноте было трудно разглядеть, но скорее всего ей лет восемнадцать или девятнадцать. Во всяком случае, не больше двадцати».
«Так я и подумала», — воскликнула жена и, ничего не объясняя, выбежала из дома.
Прошло немало времени, прежде чем она воротилась.
«Ишь до чего ты великодушен, — бросила она мне, — прямо как князь какой-то. Коли решился на черное дело, так надо было извлечь из него всю пользу. Я сейчас бегала на дорогу, чтобы отрезать волосы у той красотки. Мои-то никуда не годятся, а из этих я сделаю себе парик. Да, такие волосы я не променяла бы даже на шелковое косодэ».
С этими словами жена плеснула в миску горячей воды, вымыла в ней отрезанные волосы и повесила их сушить.
«Теперь у меня есть все, о чем только может мечтать женщина!» — приговаривала она и при этом едва не приплясывала от радости.
Я глядел на жену и думал: «До чего же я презренный человек! Как мог я быть так слеп? Если мне довелось родиться на свет человеком, значит, я заслужил это в прежней жизни деяниями, угодными Будде. Сподобившись такого редкого счастья, я мог бы если уж не стать праведником, идущим стезею Будды, то, по крайней мере, жить в согласии с человеческими законами. Но нет — я стал злодеем. Днем и ночью я помышлял только об одном — как убивать и грабить людей. Рано или поздно меня настигнет возмездие, и я буду ввергнут в огненный ад. Так неужто я стану множить свои грехи, влача бессмысленное существование и забывая о том, что все вокруг тщета и тлен?» Душа моя содрогалась от отвращения к самому себе.
А чего стоило мне увидеть бессердечие жены! Как только мог я связать судьбу с этой женщиной и долгие годы делить с ней ложе?! Теперь, когда мне открылась вся ее низость, я горько сокрушался о том, что ради нее лишил жизни прекрасную молодую женщину. Жалость и раскаяние терзали мне душу. «Нет, дальше так жить нельзя, — понял я. — Судьба дала мне возможность ступить на спасительную стезю». И тогда я решил обрить голову, чтобы посвятить остаток дней молитвам за упокой души загубленной мной женщины и поискам спасения.
Той же ночью я отправился в Итидзё-Китакодзи к преподобному Гэнъэ и сделался его учеником. Получив монашеское имя Гэнтику, я поселился на этой горе...
— Я понимаю, как глубоко вы должны меня ненавидеть, — продолжал Гэнтику, повернувшись к Касуе. — Убейте же меня. Я не стану просить пощады, даже если вы решите разрубить меня на куски. Правда, пролив мою кровь, вы воздвигнете преграду на пути госпожи Оноэ к обретению вечного блаженства. Клянусь Тремя Сокровищами[284], я говорю это не потому, что мне жаль расставаться с жизнью. Я рассказал вам все, и теперь вы вольны поступить со мною, как вам будет угодно. — И утер слезы рукавом своей рясы. Тогда Касуя молвил:
— Даже если бы на стезю веры вас привела другая причина, разве мог бы я ненавидеть своего собрата? Но раз уж события, решившие вашу судьбу, связаны с госпожой Оноэ, я и подавно не могу питать к вам вражды. Не иначе как госпожа Оноэ — воплощение бодхисаттвы, явившегося в этот мир в облике женщины, дабы спасти наши заблудшие души. Теперь, когда я знаю о ее великом милосердии, мне тем более трудно позабыть прошлое. Ведь не будь того, что было, разве отреклись бы мы от суетного мира? Мы
